Евгений Лисицин – Князь Рысев (страница 14)

С одной стороны — да, Кондратьич-то здесь не как я, не второй день живет. С другой же, если быть мнительным к каждому кусту, так и жить вовсе не стоит.

Ладно, спрошу, как он проснется — ну не будить же старика в самом деле, чтобы расспрашивать. А вот единственное, что мне пока еще непонятно, так это моя причуда. Текста с цифрами перед глазами я пока больше не видел, его как будто с вчерашним ударом выключило. Разузнать бы, что это еще такое, понять, как работает — авось, не так страшно и к инквизаториям идти будет.

Дверь в нашу квартиру протяжно заскрипела. Честно признаться, я ожидал, что из дверного проема вот-вот вывалится хозяйка: такие, как она, не ведают иных развлечений, кроме подслушивания с подглядыванием.

Почти что так оно и вышло: хозяйка ввалилась к нам с таким видом, будто мы недостойны даже ее взгляда.

— Уважаемая, двери существуют не только для того, чтобы их открывать, — насколько можно спокойным голосам заметил я. — В них еще, бывает, можно даже стучать. Говорят, считается хорошим тоном.

— Поговори мне еще тут, — недовольно буркнула она, а я понял, от кого пойдет поколение будущих вахтерш. — К тебе девица какая-то. Очень просится. Пустить?

Девица и очень просится? Ну, отказать при таких условиях было бы верхом неразумности!

Гостьей оказалась Майя — уж не знаю, удивлен я был ее появлению или нет. Признаться, я ждал, что она соизволит нанести нам с Ибрагимом хотя бы визит вежливости.

Просто не думал, что она решится на него так рано.

— Ты одна? — спросил, пустив внутрь. Хозяйка фыркнула, прежде чем захлопнула дверь — на уме у нее явно уже вертелись те непотребства, что мы вот-вот, по ее мнению, примемся вытворять. На языке же она приберегла с десяток хороших насмешек и упреков, которые, впрочем, дочери рода Тармаевых, магу огня, высказать не осмелилась.

Я выглянул в окно и понял, что ее ответа не требуется. Ни автомобиля, ни Алиски. Не иначе как пришла на своих двоих…

Она села на стул, а одного взгляда на нее мне хватило, чтобы понять — она чувствовала себя зажатой не только в стенах родного дома. Она вела так себя абсолютно везде.

— Доброго здравия, барыня. — Ибрагим разве что не подскочил с кушетки и не вытянулся по стойке смирно. Она ответила ему доброй улыбкой.

— Доброго, Ибрагим Кондратьевич. Вам, право, не стоит…

— Что вы, сударыня! — Лицо старика разгладилось и приобрело теплые черты. Кажется, он питал к девчонке такие же отцовские чувства, как и ко мне. — Это вам не стоило приходить к нам. Да после вчерашнего-то у вашего батюшки прибавилось забот. Как его здоровье? Лучше?

Мне почему-то хотелось шикнуть на старика, чтобы он испарился и не мешал. И с чего вдруг, во мне такое раздражение на его счет?

— Я к вам по делу, — решив, что все остальные вопросы недостойны ее внимания, выдохнула Майя.

Слова как будто давались ей с трудом, норовили комками застрять на губах. Опустив голову, она все еще собиралась с силами и мужеством. Переглянувшись со стариком, мы молча ждали. Ну, сказал я самому себе, если и на этот раз случилась еще какая каверза, то ну его нафиг, бегу в деревню! Кто знает, какая еще телега приключений будет поджидать меня по ту сторону двери?

— Федя, ты… — Я ждал, что она заговорит о вчерашнем дне. Что отвесит мне еще одну затрещину, расскажет, что я вел себя недостойно дворянина и что отныне она не желает меня знать. По крайней мере, какая-нибудь барышня из книг Толстого точно так бы и поступила.

Майя оказалось героиней не его романа.

— Отец сказал, что ничем не сможет тебе помочь. Он может дать деньги — на первое время, но тебе следует озаботиться своим будущим самостоятельно. А Ибрагим говорил, что вы потеряли документы на кровное родство, когда на вас напали…

— Майя, не тяни лису за хвост, — настойчиво потребовал я от девчонки. Она вдруг окинула меня внимательным, почти изучающим взглядом. Столь уверенно потомок Рысевых, видимо, на ее памяти себя никогда не вел.

— Ты пойдешь к инквизаториям?

— Может быть, — предпочел не давать обещаний и ответил уклончиво. Краем глаза заметил, как Ибрагим кивнул в знак одобрения моего перформанса — мол, правильно, нечего словами кидаться где ни попадя.

— Я хотела бы… я думала… — Она будто пыталась ухватить собственное решение за хвост, но то проворной змеей каждый раз ускользало из ее рук. — Я пойду с тобой.

— Это исключено! — Ибрагим разве что не взорвался. Его кулак тяжело бухнул по столу, стоявший рядом графин едва не опрокинулся, а вот кружке повезло меньше. По древесной матовой столешнице растекалась лужа.

Старик зло шевелил усами, теряя над собой контроль.

— Чтобы дочь такого почетного рода! И к инквизаториям?! Я… я сейчас же обо всем доложу вашему отцу, сударыня. Это долг, это…

Он как будто разом сам обратился в Майю, растеряв весь запас слов. Краснел, будто рак, давясь собственным возмущением. Наверное, я в какой-то мере его даже понимал — мало того, что один дурачок хочет поставить свою судьбу на кон, но чтобы ему в компанию сыскалась другая дурочка? Такое может разве что присниться в кошмарном сне.

— Вы не представляете, вы и представить себе не можете…

Майя молчала. Мне казалось, что я буквально вижу, как под напором старика трещит стена ее уверенности. Девчонка наверняка обдумывала свое решение весь вечер, не смыкая глаз. Выстраивала его по кирпичику, опираясь на давнюю дружбу, на детскую влюбленность, на что-то девичье и мне неведомое. Ибрагим же был суров, прост, незатейлив, а потому не знал слов любви: под его резким напором она готова была отступить.

Следовало вмешаться и прямо сейчас!

— Погоди, Кондратьевич, не кричи. — Я говорил спокойно и без лишней экспрессии. Старый вояка, готовый уже разразиться громом и молниями немного остыл. Он был еще полон негодования, но приберег его для дальнейших тирад. Я же обернулся к девчонке: — Майя, что-то случилось?

Чувствовал себя нелепо, потому что каждый как будто хотел уберечь меня от опасностей этого мира. Словно если не сказать мне о том, что шашкой можно порезаться, а пистолетом — застрелиться, так жизнь сразу же заиграет ярче и станет в разы проще.

Майя снова замялась, но, качнув головой и стиснув кулачки, решила вывалить все скопом.

— Случилось, Федя! Позавчера… моего лучшего друга! Да, именно так, позавчера его чуть не прикончили какие-то… подонки! — Девчонка явно шагала по минному полю, не желая называть все своими именами. Что ж, если кто ее и осудит, так точно не я. — А вчера, стоило мне уйти на учебу, как на мой дом напали! Они знали, что меня дома не будет, эти Менделеевы. А я ведь как сердцем чувствовала. И ни одна… собака мне ничего не сказала! Все улыбались мне в школе, как будто ничего не случилось. Но я почувствовала.

Она выдохнула, а мне показалось, что она собирает где-то внутри весь свой огненный гнев. Только излить она его почему-то решила на голову моего мастер-слуги.

— Папенька мой жив и здоров! Благодаря Феде, между прочим!

Ибрагим бросил на меня вопросительный взгляд, я же отвел глаза в сторону. Ну да, ему-то, конечно же, о моих подвигах никто рассказывать не стал. Да и был ли там подвиг? Так… плюнуть и растереть.

— Он мне все рассказал. — Майя вдруг встала со своего места, огненной фурией наступая на старика. Кондратьевич взирал на нее не без опаски, но трусости себе не позволил. А я бы вот на его месте попятился. — Вчера я кровью рода поклялась, что помогу… Феде всем, чем только смогу.

— На монете? — бесстрастно, но удивленно подняв бровь, решил уточнить Ибрагим.

— Представьте себе, — язвительно отозвалась дочь Тармаевых. С ее языка разве что не лилось пламя, и куда только вся застенчивость делась? Не иначе как сгорела в пожарище необузданных чуйвств…

— На монете? — переспросил я и чуть не прикусил язык. Оба — что Майя, что Ибрагим — уставились на меня, словно на дикаря. А я что, я ничего, у меня оправдание в кармане. Потерев затылок, нелепо усмехнулся и, пожав плечами, добавил: — Видать, меня вчера очень хорошо приложило по голове.

— По голове? — не скрывая своего ужаса, ахнув и закрыв рот руками, повторила за мной девчонка. Кажется, все остальное ее сейчас перестало волновать: черноволосая красотка тут же прижала меня к себе, встав на цыпочки, будто в тайной надежде разглядеть под копной волос шишку. — Ты хоть знаешь, насколько это опасно для твоего дара?

— Для его «дара», — не без ухмылки проговорил Ибрагим, как будто злясь. — Не дар это, а всего лишь придурь.

Дед вдруг понял, что сказал что-то не то и, махнув рукой, сел на стул, отвернулся. Явно жалел о сказанном, да и по виду всему можно было сказать, что оно для него очень личное.

Оно и для меня очень личное, чтоб вы знали! А Майка-то хорошо про это упомянула, я то чуть и не забыл. Если и спрашивать про свою «придурь», то лучшего момента и не сыскать.

— Что с моим даром не так?

Я задал вопрос как будто им обоим сразу. Майя нехотя, но отстранилась от меня, я же подавил в себе дикое желание обхватить ее за талию прямо здесь и прямо сейчас. Ибрагим же сохранил ничего не выражающую маску на лице.

Но первым не выдержал именно он.

— А то ты и сам не знаешь как будто, Федор Ильич?

— Знаю, что пока он проявлялся у меня рандо… э-э-э, совершенно случайно. Я вижу буквы — тебя вот, например, они мастером-слугой кличут. Майю… — Девчонка оживилась, уставилась мне в глаза. Знать бы еще, на что конкретно в своей прелестной головке она хранила надежду? Я продолжил: — Майю она величала огненным магом.