Евгений Лисицин – Князь Рысев 4 (страница 19)

— Добить его всегда успеется, — проворковала Биска. Ей, как и раньше, жаждалось внимания. Оторвись, говорили ее глаза, брось этого несчастного подыхать в этой жалкой дыре — разве он сумеет выбраться сам? Разве оставить его умирать от голода не злее, чем быстрое милосердие гибели?

Демон был с ней согласен. Обхватив рукой, прижав к себе, он загоготал, широко разинув дьявольский охальник.

И тотчас же взвыл — Биска, не мешкая, швырнула содержимое своей руки прямо ему в рот. Изломанный, скомканный образок провалился в бесову утробу…

Если говорить о помощи, то у бесов явно странное представление о ней. Дьяволица не вспыхнула адским пламенем, ее не окатили раскаленным варевом боли, не прошлись по спине жгучей плетью.

Напротив.

Все это в прямом смысле этих слов приберегли для меня.

Пытаясь избавиться от непрошенного угощенья, демон в моем теле изогнулся дугой. Его, как и меня, будто жгло изнутри. Мятущаяся душа дрогнула, я почти слышал, как рвутся связывающие ее с телом путы. Биска залихватски, словно разбойница, заскочила на плечи. Маленькая женственная ладонь залепила собой рот бушующего демона, не давая тому отрыгнуть образок.

Заложенной в него святостью он скакал по дьявольскому нутру, раздирая в клочья желудок. Внутренним огнем можно было спалить весь Ад и еще бы на Рай с Чистилищем осталось. Сознание, не в силах терпеть творящиеся издевательства, раз за разом обещало оставить меня один на один с проблемами, пока не исполнило угрозу.

Совершенно обессилевший, я рухнул на пол, чувствуя, как теряю уже выросшие крылья. Могущество и желание оттрахать мир, желательно с извращениями, улетучивалось, оставляя после себя лишь грязь дикой усталости.

Тошнотворный ком собрался у самого горла, не в силах прорваться сквозь руку дьяволицы. Словно Биска желала, чтобы я подавился тем, что отчаянно просилось наружу.

Я метался ужаленным быком в надежде свергнуть наездницу вниз. Вклинившийся в чертоги воображения бес красочно представлял, что свершит с мятежной нахалкой.

Нечистый внутри меня бесновался. Уют прежних покоев обратился в священную мучильню. Сквозь уши и нос черной ртутью он пролился из меня наземь.

Я вернулся к своим привычным размерам, рухнув на колени. Биска похлопала по спине, выгоняя остатки бесовской силы, наконец отняв ладонь от моего рта.

Так меня не тошнило даже после выпускного и на первой свадьбе: казалось, я вот-вот выблюю не только внутренности, но и самого себя выверну наизнанку…

Блевота была черной, гадкой, до омерзения противной. Одного только взгляда на грязную лужу хватало, чтобы вновь испытать приступ тошноты.

Жижа вдруг ожила, варевом потекла прочь, словно клякса, оставляя за собой масляный след.

Желудок неприятно забурлил, словно вопрошая: что за хрень? Ты пихал в меня всякое, но вот чтобы слопать картон иконы — такое впервые…

Его уже не жгло, разве только мутило.

Я отчаянно обещал самому себе, что как только мы выберемся из этой мглы — первым делом пулей метнусь в церковь.

И уверую, чтоб вас!

Тут теперь разве что дурак не уверует…

Биска не давала мне покоя, тормошила, звала.

— Вставай, слышишь? Он умирает! Вставай, падаль, сука, мразь! — Ее ладошки хлестко били меня по щекам, желая привести в чувство. Я схватил ее за руку на пятом или шестом разу — дьяволица дернулась, словно в надежде вырваться, но быстро унялась.

Сжималась и разжималась, словно от нерешительности, краснокожая ладонь.

Поднялся я сам, без ее помощи, раскачиваясь из стороны в сторону.

Кондратьич был без сознания — силы изменили старику. О чем там думал демон еще пару минут назад? Кондратьич умрет от голода через неделю? Рад я был бы, если бы через неделю! Кровотечение обещало избавить этот мир от его присутствия в самые наикратчайшие сроки.

Сумка, мелькнуло у меня в голове.

Сапфировая настойка!

Я скинул поганку с плеча, принялся в ней рыскать — словно назло под руку лезло все, кроме заветного графина.

— Ему это уже не поможет, — мрачным, дрожащим голосом проговорила Биска. — Недостаточно просто затянуть рану, слышишь?

Я слышал, но отчаяние заглушало все. Стеклянная кубышка завалилась меж яблок — и как она там только оказалась? Чудом уцелевшая в той бойне, что творилась, она выглядела, как спасение от всех бед.

И класть я хотел на то, что там бормочет эта дьяволица!

Я не слышал ее, в ушах звенело от напряжения.

И уж точно не слышал, как буквально за нашей спиной зашелестели змеи веревок…

Глава 11

Сон был приятный и влажный. Вокруг царил кумар блаженства, уносящий меня на волнах сапфировой настойки в неизвестность.

Тело наливалось свежими силами. Отдых, словно добрая хозяйка, наконец вернувшаяся в дом, схватился за метлу — и принялся выметать усталость, ломоту и лень под чистую.

Ничего, вкрадчиво шептал он, обещая по пробуждении, что я буду чувствовать себя как огурчик. Все дела могут подождать — а те которые не могут, все равно подождут.

Я не помнил ни как заснул, ни что послужило этому причиной — словно попросту провалился в пучину небытия. А может быть, просто все остальное было всего лишь мрачным сном, а теперь сам Морфей решил сжалиться надо мной и наколдовал приятные видения?

Они точно были приятны. Биска была рядом, Биска извивалась, словно змея, принимая и даруя ласки в ответ.

Мне она помнилась другой. Не желая оставлять моей постели, она просачивалась в каждый сон, в который только могла — и учиняла вакханалию. Ненасытной девой всякий раз оказывалась у меня под боком после пробуждения. Сладко потягиваясь, требовала у изможденного меня продолжения.

Мана шла на хер не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. А уже сквозь него утекала в безграничные глубины дьяволицы.

Сегодня она была совершенно иной. Сгинула в небытие улыбчивость, былая настойчивость взяла выходной. Неудержимый бес страсти, заставлявший ее прежде раз за разом выдумывать новые любовные проказы, угас и не желал больше принимать в этом участия.

Сегодня она была сама по себе.

Вопросы крутились на языке веретеном, но сон лишь облачал их в одежки мыслей, не давая родиться звуками. Это ничего, думалось мне, она же умеет читать мысли и души, сможет и сейчас.

Она отвечала улыбчивым, но тяжелым, ватным молчанием. Мне вспоминалось, как на пике оргазма она готова была звать меня тысячью имен. Никто не знает, сколько мужчин отведала за свой век дочь Сатаны, но ей нравилось звать меря именами давно ушедших героев. Неизменное «живчик» всегда звучало из ее уст похвалой.

Я не требовался ей как дополнение — кто бы мог подумать, что секс с ангелом решит обратить мою сущность всего лишь в недостающую деталь? Я не требовался ей как возлюбленный, на которого бы она хотела смотреть часами, размышляя о эфирах любви и волнах влюбленности. Я просто нужен был ей как мужчина.

Вставали на места ее цели и амбиции, открываясь передо мной совершенно в новом, почти незнакомом свете.

Что она говорила? Как только я стану ее личной игрушкой, тут же растеряю большую часть своей привлекательности? Так оно на самом деле и было. Ей хотелось мужчину — живого во всех отношениях. Настоящего, неподдельного, почти мужикастого из мужиков — таких в мире полным-полно, хоть пруд собирай.

А живчиком она звала ведь только меня.

Секс с ней сегодня был мягок, нежен, ни к чему не обязывал — словно, решив взять передышку, мы просто надеялись утопить в кратких минутах наслаждения ворох бурлящих, готовых пролиться на наши спины кипятком проблем.

Нам было хорошо — разве нужно что-то еще?

Мы кончили с ней вместе. Уставшая, вспотевшая дьяволица не желала слезать с меня. Словно не желавшая спешить на курсовую студентка, она жаждала пробыть в моих объятиях — еще минуточку, еще мгновение.

В этом было что-то смешное, до безобразия наивное, почти детское.

Мир над нами пошел трещинами, тотчас же разваливаясь на части. Крышу сорвало, унесло потоком очумевшего ветра. Страх — такой маленький, прятавшийся в недрах зверек — сейчас счастливым сайгаком скакал от одной мысли к другой. Всюду оставляя свой скользкий, липкий след.

— Не верь ей, — шепнула мне на ухо дьяволица. Горькая улыбка на ее мордашке обернулась маской неподдельного сожаления и грусти.

Ветер трепал черные волосы, порывами обещая вырвать дьяволицу из моих рук, уволочь прочь.

Кому, недоуменно успел подумать я, но ответа так и не дождался. Словно обратившись в попугая, едва размыкая губы, бесовка повторяла лишь одно.

— Не доверяй ей…

В дверь затарабанили со страшной силой. Встрепенувшийся я, поддавшийся неожиданности вздрогнул, на миг ослабил хват.

Ветер был беспощаден. Жутким демоном он выл, обещая в скором времени огрызнуться на мир не волчьим визгом, но львиным ревом.

Биску вырвало из моих рук — словно лист бумаги, она вспорхнула, уносимая потоками воздуха прочь.

Я вскочил на ноги, словно питал надежды ее поймать. Глупым ребенком, что спешит к застрявшему на дереве котенку, я взбирался на стол, с него на полки — летели на пол соль, мука, приправы, гремели опрокинутые крынки.

Руки всякий раз хватали воздух. Мир глупым, почти безумным смехом гоготал над тщетой моих попыток — всякий раз, едва мне казалось, что я схвачу девчонку за протянутую мне ладонь, ловил только лишь воздух.

— Не верь, — повторила дьяволица.