Евгений Лем – Проект Амброзия (страница 2)

Камень лежал во внутреннем кармане куртки, завёрнутый в носовой платок. Он не светился — не при дневном свете, во всяком случае. Но Саганов чувствовал его тепло сквозь ткань, как чувствуют прижатую к груди грелку в зимнюю ночь. Это было приятное ощущение. Он старался о нём не думать. Водитель такси попался разговорчивый. Всю дорогу говорил про Ельцина, дефолт и свата, который открыл автомойку и теперь богатый. Саганов смотрел в окно и думал о мышах.

Институт жил своей обычной жизнью, то есть медленно умирал. Это была не фигура речи, а диагноз. Бурятский научный центр при БГУ в 1998 году существовал с той безмятежностью обречённого, которую дают три вещи: привычка, инерция и полное отсутствие альтернатив. Коридоры пахли старой бумагой и хлоркой. Батареи не давали тепла. Ксерокс на третьем этаже работал через раз и стоил дороже, чем зарплата лаборанта. Зарплата лаборанта задерживалась на три месяца.

Саганов прошёл мимо кафедры общей биологии, кивнул секретарше, которая делала вид, что печатает на машинке, хотя на самом деле ела бутерброд под столом, и закрылся в своём кабинете.

Кабинет декана — звание, которое здесь означало «человек с отдельным помещением четыре на пять метров» — располагался в торце второго этажа. Одно окно выходило во двор, где стояла сломанная скамейка и тополь, переживший три советских пятилетки. На столе лежала стопка неотвеченных писем, отчёт по гранту, который нужно было сдать ещё в июне, и кружка с засохшими остатками чая, в которой завёлся лишайник.

Саганов не обратил внимания ни на одно, ни на другое, ни на третье. Он запер дверь. Закрыл жалюзи — пластмассовые, одна ламель надломлена, сквозь щель видна полоска двора. Сел за стол. Достал камень. При закрытых жалюзи золотые прожилки были заметны лучше. Они не светились в строгом смысле слова — скорее, пульсировали собственной темнотой, которая почему-то выглядела светлее обычного. Это был оптический эффект, который Саганов не мог объяснить, а потому записал в блокноте как «визуальная аномалия предположительно кристаллической природы» и временно отложил. Временно — это слово он употреблял часто. Временно не объяснять. Временно не спрашивать. Временно принять как данность и двигаться дальше.

Он положил камень на стол, откинулся в кресле и достал зеркало — маленькое, дорожное, из нержавейки. Посмотрел на себя. Седины на висках не было. Это он уже знал — проверял каждое утро в палаточном зеркальце, пока ещё был в горах. Но здесь, в кабинетном полумраке, различия стали заметнее. Не только виски. Что-то изменилось в коже вокруг глаз — та мелкая сетка морщин, которую он перестал замечать, потому что она появлялась постепенно, — она исчезла. Не разгладилась, не замаскировалась. Именно исчезла, как будто её не было никогда. Ему было тридцать пять лет. В зеркале он видел человека, которому едва за двадцать пять. Саганов убрал зеркало. Взял блокнот и записал: «День восьмой. Эффект сохраняется. Регресс возраста — предположительно от восьми до десяти лет. Стабилизация или продолжение?» Поставил точку. Подумал секунду. Добавил: «Механизм неизвестен.» Закрыл блокнот.

За окном тополь качнулся под порывом ветра. Дождь усилился.

Первое, что он сделал на следующее утро, — это поехал в городскую библиотеку. Не в университетскую. В городскую — ту, что на Ербанова с колоннами и запахом советских переплётов. Он сел в читальном зале, попросил подшивки медицинских журналов за последние пять лет и провёл там четыре часа. Читал про теломеразу.

Про апоптоз. Про факторы роста. Про то, что происходит с клеткой, когда включают или выключают определённые гены. Ничего из прочитанного не объясняло то, что он видел в зеркале. Но кое-что объясняло, как это *могло бы* работать. В теории. В очень допустимой теории, если принять несколько крупных допущений и не задаваться вопросом о первопричинах.

Камень излучал что-то. Это «что-то» воздействовало на биологические ткани. Эффект — ускорение регенерации, замедление клеточного старения, возможно, активация репаративных механизмов. Источник этого «чего-то» — неизвестен. Природа — неизвестна. Воспроизводимость — неизвестна.

Три «неизвестно» из пяти пунктов. В науке это называлось «интересная гипотеза». В девяностые это называлось «нечего публиковать». В здравом уме это называлось «нужно больше данных».

Он вернул журналы, поблагодарил библиотекаря и поехал в институт.

Коллега Петров поймал его в коридоре. Петров заведовал кафедрой зоологии, носил очки с толстыми стёклами и имел привычку говорить о проблемах финансирования с тем устойчивым смирением человека, который давно перешёл в другую фазу горя — принятие.

— Аркадий Львович, — сказал Петров, — вас разыскивает бухгалтерия. Что-то про командировочные.

— Разберусь.

— И ещё. — Петров посмотрел на него поверх очков с той внимательностью, которую Саганов не сразу распознал. — Вы хорошо выглядите. Горный воздух?

— Горный воздух, — согласился Саганов.

— Надо же. — Петров покивал. — А я вот каждое лето езжу к тёще в Иркутск. Никакого эффекта. Только радикулит.

Он ушёл. Саганов проводил его взглядом. «Хорошо выглядите» — это было первое замечание. Второе придёт через неделю, третье через две. Люди будут говорить «вы хорошо выглядите» с той восхищённой растерянностью, с какой замечают что-то, не вписывающееся в их систему категорий, но и не требующее немедленного объяснения. Люди вообще очень легко принимают необъяснимое, если оно выглядит приятно.

Саганов внёс в блокнот пометку: «Внешние изменения замечены коллегой. Необходима легенда. Диета? Спорт? Временно: горный воздух». Потом перечитал последнее слово и обвёл его в кружок. «Временно» снова.

Подвальная лаборатория существовала официально — как «вспомогательное помещение кафедры биохимии» — и неофициально, как место, куда Саганов иногда уходил думать, когда кабинет казался слишком просматриваемым. Там стоял старый центрифуж, микроскоп с трещиной на окуляре и стеллаж с реагентами, большинство из которых протекали. Лаборантка Вера Степановна появлялась здесь раз в неделю и делала вид, что убирает.

Он принёс камень в лабораторию на третий день после возвращения. Достал из рюкзака, положил в чашку Петри, включил лампу и долго смотрел. Потом включил спектрофотометр — прибор семидесятого года выпуска, доживавший свой механический век с достоинством старого пса, — и попробовал измерить излучение.

Прибор ничего не показал. Совсем ничего. Это был отрицательный результат, который сам по себе говорил кое-что интересное: камень не излучал ничего из того, что умел измерить прибор 1970 года выпуска. Что было, строго говоря, совместимо с почти любой гипотезой.

Тогда он попробовал другое. Достал клетки — мышиные фибробласты, заранее культивированные, в питательной среде. Поместил чашку с клетками рядом с камнем. Лёг спать прямо в лаборатории, на диване, оставшемся здесь с советских времён и пахшем мышами и формалином.

Утром посмотрел в микроскоп. Клетки делились активнее. Это могло быть случайностью. Это могло быть ошибкой методики. Это могло быть тем самым «чем-то», и тогда это было началом. Он поставил контрольную группу. Взял идентичную культуру, поместил в идентичных условиях, без камня. Записал время. Стал ждать. В ожидании он перечитал блокнот. Посмотрел на слово «временно», обведённое в кружок. Подумал.

Слово «временно» предполагает, что есть постоянное. Что в какой-то точке временное заканчивается и начинается то, что остаётся навсегда. Но чем дольше Саганов думал об этом, тем больше замечал: в науке временных объяснений накапливается всё больше, а постоянных не прибавляется. Это нормально. Это и есть процесс.

Вопрос только в том, когда переставать называть неудобное знание временным. Он отложил блокнот. Посмотрел на камень в чашке Петри. Камень лежал там, тихий и тёплый, как маленький зверь, который не делает ничего плохого, просто пока.

— Ладно, — сказал Саганов вслух. — Посмотрим.

В лаборатории никого не было. Слова ушли в воздух, пахнувший формалином, и растворились там без следа.

Через две недели контрольный эксперимент дал первый воспроизводимый результат. Клетки рядом с камнем делились в среднем на тридцать один процент активнее контрольной группы. Погрешность была неприятно высокой — плюс-минус девять процентов, — но и такой разброс был достаточно убедителен, чтобы не списать всё на шум.

Саганов сидел над таблицей очень долго. За окном подвала было видно только ноги прохожих — сапоги, ботинки, один раз чьи-то красные кеды. Мимо проехал велосипед. Тридцать один процент.

Он мог написать статью. Хорошую, осторожную, сугубо описательную статью о «биологически активном минеральном образце нетипичного происхождения», которая вызвала бы интерес, возможно, поездку куда-нибудь с докладом, возможно, небольшой грант на дальнейшие исследования. Правильный научный путь.

Он мог отправить камень на экспертизу — геологическую, физическую, химическую. Узнать, что он такое. Поставить задачу коллективно. Он мог вернуть его в пещеру. Положить обратно на каменное ложе рядом с рассыпавшейся мумией и сделать вид, что ничего не было. Правильный человеческий путь.

Он не сделал ни того, ни другого, ни третьего. Вместо этого он открыл новый блокнот — чистый, ни одной записи — и написал сверху: «Проект. Рабочее название: Катализатор». Подчеркнул. Перевернул страницу и начал писать гипотезу.