Евгений Лем – Проект Амброзия (страница 1)
Евгений Лем
Проект Амброзия
Пролог
Саяны, 1998 год
В августе в Саянах пахнет смертью. Это не метафора и не поэтическое преувеличение. Это просто факт, который знают все, кто хоть раз бывал в тайге в конце лета: август в Саянах — это переходный период: днем еще может стоять жара с запахом разогретой хвои, а по утрам уже веет первой осенней прохладой и запахом инея. Пахнет прелой листвой, грибами, болотной водой и чем-то ещё, неуловимым, тяжёлым, что местные называют «дух старого леса». Туристы морщат носы, геологи привыкают, археологи не замечают. Аркадий Саганов не был ни тем, ни другим, ни третьим. Он был биологом, и запахи были для него рабочей информацией.
Здесь, на высоте почти две тысячи метров, в распадке между двумя скалистыми гребнями, пахло иначе. Не тайгой. Чем-то металлическим, сладковатым, почти тошнотворным — так пахнет свежая кровь, если её оставить в закрытом помещении на несколько часов. Но крови здесь не было. Был только камень, холодный ветер и странное, неприятное ощущение, от которого у Саганова уже второй день ныли зубы.
— Чувствуете? — спросил он у напарника.
Тот пожал плечами, не отрываясь от планшета с записями.
— Ветер, Аркадий Львович. Высоко — всегда ветер.
Саганов не стал спорить. Спорить было бесполезно. Люди, с которыми он сюда приехал, были хорошими специалистами, но они не чувствовали того, что чувствовал он. Для них это была просто работа — копать, фиксировать, упаковывать. Для него — что-то другое. Он и сам не мог объяснить, что именно.
Он приехал в эту экспедицию не ради науки. Вернее, ради науки, но не той, что значилась в отчётах. Ему нужен был не очередной горшок или наконечник стрелы. Ему нужно было чудо.
В тридцать пять лет Саганов уже знал, что чудес не бывает. Он видел, как разваливалась страна, как закрывались институты, как уходили в торговлю коллеги, которые когда-то обещали стать гордостью советской науки. Он сам чудом удержался на плаву — защитил докторскую, стал деканом, выбивал гранты, писал отчёты, делал вид, что всё идёт по плану. Но внутри, в самой глубине, где-то под рёбрами, теплилось глупое, мальчишеское ожидание. Ожидание того, что однажды произойдёт необъяснимое. То, что перечеркнёт всю эту серую, бесконечную обыденность.
Он не верил в это ожидание. Оно было стыдным, как старая детская фотография. Но оно было. И вот оно привело его сюда.
Пещера, которую нашли местные охотники, была известна им с детства. «Плохое место», — говорили они и отводили глаза. Начальник экспедиции, пожилой археолог с седыми усами и вечно насмешливым взглядом, только отмахивался: «Суеверия, байки для туристов». Но в голосе его, когда он отдавал распоряжения о раскопках, чувствовалась неуверенность.
Саганов вызвался лезть первым. Не из храбрости — из любопытства. Ему хотелось увидеть то, чего боятся местные. Хотелось понять, есть ли в этом страхе что-то реальное или просто древняя, как эти горы, привычка бояться темноты.
Вход в пещеру был узким — пришлось протискиваться боком, сдирая куртку о камни. Луч фонаря выхватывал из темноты стены, влажные, покрытые какими-то налётами, похожими то ли на соль, то ли на плесень. Воздух был спёртым, тяжёлым, и тот самый сладковатый запах стал здесь почти невыносимым. У Саганова закружилась голова, но он упрямо полез дальше.
Он не знал, сколько времени провёл в этом узком, извилистом коридоре. Может, десять минут, может, час. Время здесь текло иначе — не линейно, а как-то вязко, неохотно, будто не хотело уходить из этого места.
Потом коридор расширился. Фонарь выхватил свод — высокий, уходящий в темноту. Саганов выпрямился, повёл лучом по сторонам и замер. Он стоял в зале. Настоящем зале, с ровным полом и стенами, на которых угадывались следы обработки. Кто-то был здесь до него. Кто-то, кто жил очень давно.
В центре зала, на каменном возвышении, сидел человек. Саганов не сразу понял, что это мумия. Слишком естественной была поза — скрещённые ноги, руки, сложенные на коленях, голова, чуть склонённая набок. Казалось, человек просто уснул и забыл проснуться тысячи лет назад.
Рядом с ним, в углублении, вырезанном в камне, лежал предмет, от которого у Саганова перехватило дыхание. Камень. Яйцевидный, размером с кулак, чёрный, с прожилками золота, которые, казалось, пульсировали собственным светом. Он не отражал свет фонаря — он сам светился. Слабо, едва заметно, но светился.
Саганов опустился на колени. Руки дрожали — он не мог их унять. Протянул ладонь, коснулся поверхности. Камень был тёплым. Не горячим — именно тёплым, как живое тело.
В ту же секунду Саганов почувствовал, как по руке, от пальцев к плечу, а потом в грудь, в голову, разливается волна. Не боль, не холод, не жар — что-то другое. Он не мог подобрать слова. Он взял его в руку. Камень был тяжёлым — гораздо тяжелее, чем можно было предположить по размеру. Он лежал в ладони, пульсировал, и Саганов чувствовал, как уходит головная боль, как проясняется мысль, как тело наполняется силой, которой не было минуту назад.
Он посмотрел на мумию. В её позе не было угрозы. Только тишина. Только покой. Только ожидание, которое длилось тысячелетия.
На стенах зала, там, куда падал свет фонаря, Саганов разглядел рисунки. Люди, пьющие из чаши. Люди, над которыми склоняется шаман с этим камнем в руках. Люди, у которых разглаживаются морщины, исчезают раны, выпрямляются спины.
Он понял, что это значит, раньше, чем успел сформулировать мысль. Этот камень давал жизнь. Настоящую, долгую, почти вечную. Он сунул камень в рюкзак, застегнул молнию и полез обратно. Ни разу не оглянулся.
Ночью в палатке он не мог уснуть. Камень лежал в изголовье, в рюкзаке, и Саганов чувствовал его тепло даже через ткань. Он смотрел в брезентовый потолок, слушал, как ветер треплет палатку, как где-то вдалеке ухает сова, и думал.
Он думал о том, что только что украл. О том, что это не артефакт. Это биотехнология. Девайс. Инструмент. Созданный непонятно кем и непонятно когда. И этот инструмент теперь у него.
Он думал о том, что будет делать дальше. Вернуться в Улан-Удэ, в свой институт, к своим лекциям, к своим вечным проблемам с финансированием и оборудованием — и делать вид, что ничего не случилось? Или рискнуть? Ответ пришёл сам собой. Он уже рискнул в тот момент, когда взял камень в руки.
Под утро он провалился в короткий, тревожный сон. Ему приснилась мумия. Она сидела в той же позе, но глаза её были открыты. Она смотрела прямо на Саганова и улыбалась. Не зло, не угрожающе. Скорее печально.
— Ты не знаешь, что берёшь, — сказала она.
— Знаю, — ответил Саганов во сне. — Я знаю.
— Ты не знаешь цену.
— Узнаю.
Он проснулся от собственного крика. Палатка была залита утренним светом. Рядом, на рюкзаке, лежал камень. Спокойный, тёплый, живой. Саганов сел, потёр лицо. Провёл рукой по волосам — и замер. Седина на висках, которая появилась у него года три назад и которую он тщетно пытался закрашивать, исчезла. Волосы были тёмными, как в двадцать пять.
Он подошёл к маленькому зеркальцу, висевшему на стенке палатки. Посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него смотрел другой человек. Молодой. Глаза горели. На лице не было ни одной морщины.
— Чёрт, — сказал Саганов вслух.
И впервые за долгие годы улыбнулся. Не вежливо, не дежурно — по-настоящему.
Наутро он узнал, что мумия шамана рассыпалась в прах. Археологи только разводили руками: «Возраст, химия почвы, уникальные условия». Саганов молчал. Он уже знал, что это не возраст и не почва.
Он знал, что сделал правильный выбор. Он знал, что теперь будет делать дальше. Он знал, что цена будет высокой. Но он ещё не знал — насколько.
Из отчёта археологической экспедиции, 1998 год:
«...Находка представляет собой мумифицированные останки предположительно шамана эпохи раннего железа. Рядом обнаружены фрагменты керамики и каменный артефакт неясного назначения (утрачен при транспортировке). Состояние мумии — удовлетворительное, однако при попытке извлечения произошло быстрое разрушение тканей, предположительно из-за резкого перепада температуры и влажности. Дальнейшие исследования не представляются возможными...»
Саганов прочитал этот отчёт через полгода, когда уже вовсю работал в своей подвальной лаборатории. Прочитал и усмехнулся.
«Утрачен при транспортировке».
Они даже не знают, что потеряли. И слава богу.
Глава первая. Ты что-то принес с собой
Улан-Удэ встретил его дождём и запахом варёной картошки. Это была не метафора. Прямо у выхода с перрона, там, где асфальт переходил в разбитую плиточную мостовую, стояла женщина в плащ-палатке и торговала картошкой из большой алюминиевой кастрюли. Картошка дымилась. Саганов остановился, поставил рюкзак и несколько секунд смотрел на неё с тем выражением, с каким смотрят на что-то обыденное, только что ставшее странным. Он уехал в экспедицию в июле. Сейчас был конец августа. За это время не изменилось ровным счётом ничего. Та же женщина, скорее всего та же картошка, определённо тот же дождь — мелкий, занудный, с претензией на осень. Саяны были в трёх сотнях километров отсюда и в другом измерении.
Он купил стакан. Картошка была безвкусной. Он съел её стоя, под дождём, и выбросил стакан в урну, приваренную к фонарному столбу. Потом взял рюкзак и пошёл к стоянке такси.