Евгений Кузнецов – ПРИЗРАКИ ШОССЕ: НОЛЬ (страница 10)
– Может быть.
Они вошли в лагерь.
Внутри было еще жутче. Корпуса с выбитыми окнами, столовая с провалившейся крышей, статуя горниста с отбитой головой. Повсюду – манекены. Сидели на скамейках, стояли в строю, лежали на кроватях в корпусах.
– Это не культ, – сказал Попутчик. – Это психушка.
– Это театр, – ответил Ноль. – Они создают декорации. Для Хийси.
– Для чего?
– Для него нужна атмосфера. Дети, страх, пионерия. Он этим питается.
Лена сжала нож сильнее.
– Где он?
– В клубе, наверное. Или в столовой. Там, где собирались.
Они пошли дальше. Туман редел, открывая центральную площадь. Там был флагшток. Без флага. Но на верхушке – что-то висело.
– Не смотрите, – сказал Ноль. – Просто не смотрите.
Но Лена уже подняла голову.
Там висел человек. Точнее, манекен. В пионерской форме. С петлей на шее.
– Зачем? – прошептала она.
– Для страха.
Из динамиков на столбе раздался щелчок. Потом голос.
Женский. Теплый, ласковый, знакомый до боли.
– Здравствуйте, дети, – сказал голос. – Я так долго вас ждала.
Лена замерла.
– Мама, – выдохнула она.
– Это не она, – резко сказал Ноль. – Это Хийси. Он принимает её облик.
– Но голос…
– Он питался её душой тридцать лет. Он знает её. Он может её изобразить.
Лена смотрела на динамик, и слезы текли по щекам.
– Мама, – повторила она. – Прости…
– Лена! – Ноль схватил её за плечи. – Очнись! Это не она!
Голос в динамике засмеялся.
– Умный мальчик, – сказал он. – Всегда был умным. Но сестра твоя – дурочка. Как мать. Тоже хотела всех спасти.
– Заткнись! – заорал Ноль.
– А что? Я правду говорю. Она пришла ко мне тридцать лет назад. Думала, что договорится. А я взял её душу. И носил все эти годы. Она во мне, мальчик. Частично. Так что я имею право.
Ноль выстрелил в динамик. Тот разлетелся вдребезги.
– Сюда, – сказал он. – Быстро.
Они побежали к клубу.
А сзади, из всех динамиков лагеря, зазвучал смех. Материнский, ласковый, безумный.
Глава 7. Клуб
Клуб стоял в центре лагеря – двухэтажное здание с колоннами и огромной звездой на фронтоне. Когда-то здесь проходили линейки, танцы, показы фильмов. Теперь окна забиты фанерой, двери распахнуты настежь, а изнутри тянуло запахом горелых свечей и тлена.
– Заходим быстро, – скомандовал Ноль. – Лена, ты за мной. Коля, прикрывай вход. Хитч, ты с Колей.
– Почему я? – Попутчик скривился.
– Потому что у тебя рука. Не спорь.
Попутчик выругался сквозь зубы, но остался.
Ноль и Лена вошли внутрь.
В фойе было темно. Фонари выхватывали из мрака куски реальности: ободранные стены, сорванные шторы, пионерские знамена, сваленные в углу. На полу – следы костров, оплавленные свечи, кости. Много костей.
– Звериные, – определила Лена. – Не люди.
– Пока, – ответил Ноль. – Идем дальше.
Они прошли в зрительный зал.
Ряды кресел были сдвинуты к стенам, освобождая центр. Там стоял алтарь. Огромный камень, покрытый рунами. Вокруг – черепа. Не только звериные – человеческие тоже.
– Твою мать, – выдохнула Лена.
– Не смотри, – Ноль заслонил её. – Смотри на меня.
– Кто это делал?
– Они. Культ. Годами.
Из темноты раздался голос. Тот же – материнский, ласковый, страшный.
– Неужели не рады? Я так ждала. Тридцать лет ждала.
Из-за алтаря вышла фигура. Женщина. В белом платье, с темными волосами, собранными в пучок. Лицо – точь-в-точь мать. Та самая, с фотографий.
– Мама, – прошептала Лена.
– Нет! – Ноль схватил её за руку. – Это не она!
– Но я же вижу…
– Ты видишь то, что он хочет показать.
Женщина улыбнулась. Тепло, ласково, как мать улыбается детям.
– Лёшенька, – сказала она. – Ты вырос. Красавец. В меня.
– Заткнись.
– А ты не груби матери. Я тебя родила. Я тебя вырастила.
– Ты умерла, когда мне было двенадцать. И я всё помню. Ты другая. У тебя родинка над губой была. А у этой нет.
Женщина на секунду замерла. Потом улыбнулась шире.
– Умный мальчик. Всегда был умным.