Евгений Кутузов – Вечные хлопоты. Книга первая (страница 45)
— Твое же, Михалыч, персональное дело придется разбирать, — сказал Иващенко. — Ты член парткома, неловко!..
— Неловко штаны через голову надевать, а какая же неловкость отвечать перед своими товарищами? А то мы здесь поговорим и разойдемся чинно-мирно...
— Брось, на самом-то деле! — вступил в разговор и начальник. — Все мы отлично понимаем, что это случайно получилось, не система ведь. А Бондарева... — Он свирепо посмотрел на нормировщика. — Получит выговор, и лишу премии. Наладим и с нормированием, дадим ему в помощь технолога, пусть разберутся. Ты прав, какой-нибудь «блин» отличается от другого пятью миллиметрами, а расценки вдвое расходятся...
— Чем не серьезный разговор для коммунистов? — встрепенулся Антипов. — Отсюда же, Пал Палыч, всякие злоупотребления происходят, недовольство. Одна работа выгодная, другая невыгодная, почему Федьке дали выгодную, а Гришке невыгодную?.. Значит, люди делают выводы, Федька со старшим мастером на рыбалку вместе ездят, друзья-приятели.
— Есть такие разговорчики, — поддержал Иващенко. — Нечего закрывать глаза. И план, случается, в конце месяца выгодной работой покрываем. Предлагаю эти вопросы обсудить ка открытом партийном собрании, а сначала на бюро, чтобы подготовиться. Но без персональных дел. Ты как, Александр Петрович, не против?
— Раз нужно, значит нужно, — сказал Бондарев, пожимая плечами. — А с заявлением как быть?
— Отдай ты ему заявление, — попросил Антипова начальник. — Не хватало еще этой грязи.
— Отдам я или не отдам, этим грязь не смоешь, — возразил Антипов. — А ты, Пал Палыч, всю жизнь на компромиссах. И меня туда толкаешь. А мне важнее совесть свою очистить, чтобы людям мог прямо в глаза смотреть, не стыдясь.
— Строгачом? — сказал, улыбаясь, Иващенко.
— Хоть бы и строгачом.
Однако вернул заявление Бондареву, и тот немедленно порвал его.
Как будто все уладилось, конфликт был исчерпан, но Антипов был неспокоен. Никогда он не трусил, не бегал от ответственности — правда, не часто и случалось, чтобы приходилось отвечать за грехи, — а теперь выходило, что испугался, раз согласился, чтобы дело замяли.
И когда шел на партбюро, не было у него на душе покоя и порядка. Не было. Понимал, что поступился совестью, своим добрым именем, покуда ничем не запятнанным, и не становилось легче от того, что не себя защищал, а честь всего цеха...
На заседании бюро присутствовал парторг ЦК Сивов. Ничего удивительного в этом не было — он любил бывать на собраниях, а все-таки Антипов воспринял это как неожиданность, как невысказанный намек. Бюро в общем-то прошло на уровне, выступавшие говорили заинтересованно, горячо. Докладчиком на собрании утвердили начальника цеха. Сказал несколько слов и Сивов, одобрительно отозвавшись о постановке столь острого и насущного вопроса... «Сейчас все разойдутся, — подумал вдруг Захар Михалыч, — а я...»
— Хочу добавить. — Он поднялся с места и увидел, что Иващенко поморщился, а Пал Палыч вытянул и без того длинную свою шею.
— Ну-ка послушаем, что скажет товарищ Антипов, — поощрил его Сивов.
— Хорошего не скажу. — И он рассказал, как велел подручному подкинуть Гурьеву болты, однако не обмолвился о том, что поссорился с Бондаревым и что тот задним числом исправил наряд.
Это не на его совести.
Долго молчали все. Потом медленно, с видимой неохотой, встал Иващенко.
— Инцидент, о котором рассказывал товарищ Антипов, действительно имел место. К сожалению... Мы не стали выносить этот вопрос на партийное бюро. Обсудили в рабочем порядке...
— Что значит «в рабочем порядке», и с кем обсудили? — спросил Сивов.
— Вместе с членом партбюро Соловьевым, — ответил Иващенко. — Должен доложить, что никакой личной выгоды товарищ Антипов не извлек. Он даже не взял денег за эти болты. Я сам разговаривал с Гурьевым.
— А сговор между ними вы исключаете?
— Да. Собственно, сегодня мы и собрались здесь по предложению, я бы сказал, по настоянию Антипова. О беспорядках с нормированием было сказано много, и я думаю, товарищи, что повторяться не стоит...
— И тем не менее, Борис Петрович, чем был вызван поступок товарища Антипова? — снова спросил Сивов. — Допустим, личной корысти нет. Но причина, причина какая?..
— Я отвечу, — сказал Иващенко. — Причина одна: нормировщик Бондарев собрался снять хронометраж на рабочем месте Антипова. Захар Михалыч был против, считая, что болты — слишком простая для его квалификации работа, поэтому не выявится истинной картины. А если бы нормы были установлены...
— Понятно, — прервал его Сивов. — Ложь во спасение. Так, если не ошибаюсь, это называется?.. — Он улыбнулся.
— Ну... — Иващенко развел руками.
— И что же вы решили... в рабочем порядке?
— Указать товарищу Антипову на его недостойный поступок.
— А почему не доложили партийному бюро?
— Да как-то запамятовал... Я ведь впервые на этой работе, опыта не имею...
— У меня больше вопросов нет. Что скажут другие члены бюро?
— Что тут говорить, — сказал с места нагревальщик Трошин. — Не было бы этого случая, не было бы и сегодняшнего бюро. Я так понимаю. А что касаемо лично Антипова и учитывая его чистосердечное признание и что он не получил для себя выгоды, предлагаю поставить ему на вид.
— Другие предложения будут? — спросил Иващенко с облегчением. Он осмотрелся. Все молчали. — Тогда ставлю на голосование. Кто за то, чтобы товарищу Антипову Захару Михалычу «поставить на вид», прошу поднять руки.
Антипов сидел опустивши голову. Это было маленькое, скорее символическое взыскание, но оно было и первым в его прежде безупречной биографии...
— А вы, Захар Михайлович, не согласны с таким решением? — спросил Сивов.
— Согласен, почему же... — И он поднял руку.
Сразу за проходной, едва Антипов вышел с территории завода, его окликнул кто-то. Он оглянулся.
— Минуточку, Захар Михайлович! — Это был Сивов. Видно, очень спешил, потому что дышал тяжело, прерывисто. — Ходок вы отменный, — сказал он, поравнявшись с Антиповым. — «На вид» не давит?
— Переживем. Бывает хуже.
— Это верно, бывает. Нам, кажется, по пути?
— Не знаю, — буркнул Антипов глухо.
— Я на Троицкой живу, неподалеку от вас.
— Тогда, выходит, по пути.
— Знаете, когда я получил первый в жизни выговор, — рассказывал Сивов, приноравливаясь к широкому, размашистому шагу Антипова, — думал: все, конец света! И пойти некуда, поделиться не с кем...
— За что же это вам выговор дали?
— Не шуточки: за моральное разложение и развал семьи! С женой мы разводились... — пояснил он. — Да. Вышел, помню, на улицу и ничего не вижу. Слышу, машины идут, трамваи грохочут, а я совсем как слепой. Чуть под извозчика не угодил. Он меня, извозчик, таким стоэтажным матом покрыл, что я мгновенно пришел в себя. Давайте-ка закурим.
Они остановились. Сивов достал папиросы, щелкнул зажигалкой.
— Кнутом огрел? — спросил Антипов.
— В тот раз до кнута не дошло. А вообще-то моя спина хорошо, близко знакома с этим средством малой механизации... В молодости я на конюшне работал у нэпмана одного. Забыл его фамилию... Часто попадало. И кнутом, и чересседельником.
— От хозяина?
— Нет, в основном от извозчиков-лихачей. Злой народ был! И всегда пьяные. То стойло, кричит, плохо выскоблил, хотя вылижешь все, то овсом его жеребца обидел... А вы, сколько мне известно, с малолетства на этом заводе?
— Где же мне еще быть, как не на заводе? — ответил Антипов, как бы удивляясь вопросу. — Слабые у вас папиросы и кислые. — Он, не докурив и до половины, выбросил папиросу.
— К чему привыкнешь, — сказал Сивов. — Вот говорят, что человек на девяносто девять процентов состоит из привычек. Отними привычки и — развалится!.. Может, заглянем ко мне в холостяцкую берлогу? Угощения хорошего не обещаю, а немножко выпить и чем закусить найдется.
— А чего же холостяком живете? — поинтересовался Антипов.
— Бобыль я, как и вы. Кажется, я вам рассказывал, что у меня сын в блокаду умер?.. Вскорости за ним и жена.
— Извините, не знал.
— Пустое, Захар Михайлович. У каждого свое горе, свои печали. Так заглянем?
— Удобно ли?.. — засомневался Антипов.
— Это вы бросьте! — сказал Сивов, беря его под руку. — Вот моя деревня, вот мой дом родной.
Они стояли возле хорошо знакомого Антипову дома. Был он неказист, этот дом, построенный, должно быть, в незапамятные времена. Во всяком случае, сколько Захар Михалыч помнит себя, дом был всегда старый и какой-то обшарпанный. Сейчас на стенах его появились еще и осколочные отметины. А все-таки устоял, не угодила в него бомба или снаряд, хотя соседние дома оказались разрушенными. Прежде внизу, в полуподвале, помещался трактир с бильярдом, и здесь в дни получек собирался рабочий заводской люд. И драки бывали, и до смертоубийства, случалось, доходило. Всего хватало. Торговали в трактире спиртным — в основном самогоном — и во времена гражданской войны, когда было строго запрещено. Заходил сюда до женитьбы и Антипов. Нечасто, правда. Разок осмелился и кий взять в руки. Продул всю получку...
— Злачное, говорят, было местечко? — спросил Сивов.
— Это уж точно — злачное. — Захар Михалыч, вспоминая, как его обставили на бильярде, усмехнулся и покачал головой.
Они поднялись по скрипучей, узкой лестнице на последний — третий — этаж. Сивов постучался. Дверь открыла пожилая женщина.