Евгений Красницкий – Уроки Великой Волхвы (страница 42)

Когда Елька примчалась к Анне и потащила за собой в кузню, посмотреть чего-то там, что сделал Кузнечик, боярыня только досадливо поморщилась – ну, не до того ей сейчас! Но дочь сказала, что и Арина ее просила прийти, и Андрей там ждет. Присутствие Андрея заставило Анну поторопиться: мужи бабьими безделушками редко интересуются, значит, и впрямь что-то важное.

Окончательно Анна убедилась в том, что не напрасно оторвалась от дел, когда заметила Макара, подходившего к кузне: и крестного отца сочли нужным позвать. За ним, разумеется, и Верка поспешала – ну как же без нее обойдется, коли речь зашла о её приёмыше!

Подойдя к дверям кузни, Анна застала их за разглядыванием чего-то, что держала в руках Арина возле раскрытого оконца. То, что Верка при этом громко ахала и восторгалась, не диво, но и Макар выглядел весьма заинтересованным.

А как взглянула, так и сама в первый миг едва удержалась от восторженного вздоха: похоже было, что серебристая кружевная бабочка вцепилась лапками в палец Арины и распустила крылышки, готовая взлететь… Никогда Анна не видела ничего подобного! Ни у заморских купцов на торгу, ни у купчих, ни у боярынь. Наверное, и у княгини такого не сыщется, хотя тут, конечно, трудно поручиться.

– Не делают такого! Не именно вот эту бабочку, – Арина взглянула на обомлевшую боярыню и продолжила: – а вообще таких вещей. У нас такого умения и не знают – чтобы из одной только проволоки узоры ваять. Нет, на пластинах узор греки, конечно, выкладывают и эмалью, бывает, покрывают. Дорогие вещи получаются, тяжелые, но чтоб вот так, как пух на одуванчике?.. Никогда не видела. И в Турове такого тоже никто не видел… Фома бы мне сказал…

Анна смотрела на стоящего в сторонке мальчишку, который, кажется, и не понимал даже, каким искусством владеет, а мысли сами в голове метались:

«Нет, надо же! Вот это? Малец сопливый сделал? Сам?!

Господи, так бы и смотрела, не отрываясь! Только куда же такое чудо приспособить? Ведь не ко всякому наряду подойдет… Разве что Аринину накидку заколоть? Вот! Именно! Надо непременно примерить и Софье показать…

Но если он такое за пару дней сделал, то, значит, к Турову может всем нашим девкам… И фибулы такие, и серьги… Если к платьям и кружевам еще и это диво… И княгине, княгине непременно в подарок! Если ей понравится… Ой, да кому оно не понравится!.. Тут же озолотиться можно!

Стой, Анька, выдохни и успокойся! Не спеши, тут как с кружевами, вдумчиво надо. Угу, вдумчиво… Ты на Верку глянь – до чего она додумается? Излишним рвением только испортит всё. Ну, ладно, в конце концов, подскажем, но вот хватит ли у них сил такое дело поднять? Ой, вряд ли… Опять же, Арина Тимке крёстная, а её в род давно приняли… Так что не обойтись им без Лисовинов. А как – договоримся, чай, не чужие.

…Ведь невесомая совсем – значит, серебра пошло всего ничего, меньше, чем за ленту на торгу заплатить. Стоить же такое может дороже каменьев – ни у кого и близко похожего нет! – а у нас будет. Так, проволоку из Ратного всю сюда заберу. Хорошо, Лавру с Кузьмой недосуг было её переплавлять. Надеюсь, и прочие, кому досталось, не переплавили еще. Цены этой проволоке не знают. Корней ругался, дескать, сколько серебра кто-то на баловство извел – и зачем? Была бы железная, хоть кольчуги латать сгодилась бы.

Вот мы у них эту проволоку по цене её веса и выкупим. Они бы ещё и за переплавку её в бруски кузнецам заплатили бы, а мы так купим. Я даже торговаться не стану – нельзя со своими. Всё равно выгоду многократную получим – и приданым для девок, и подарками для нужных людей».

– Так, значит, ты вот это за два дня сделал? – обратилась она, наконец, к самому виновнику переполоха.

– Не-а, дольше. Придумывать же пришлось… – Тимка что-то прикинул про себя. – Мож, неделю, но не целыми днями, а когда время было. А если только работу считать, то два вечера… Один – рисовал на бересте, а второй – делал. Днем-то некогда, – солидно пояснил он. Подумал и добавил: – На большее проволоки всё равно не хватало. И рисовать на бересте неудобно. На бумаге бы…

– Рисовал?.. – Анна с Ариной переглянулись.

Обычай рисовать завел в крепости Мишаня: на занятиях сначала сам простыми фигурками что-то изображал, а потом и отроков приучил. Софья увидела как-то и приноровилась зарисовывать новые узоры для вышивки и кружев – на память и посмотреть, всё ли ладно получится. Раньше-то все узоры из рук в руки передавали, от матери к дочери, от бабки к внучке, как от предков заведено.

Услыхав про рисование, неожиданно заинтересовался и Андрей, подал Арине какой-то знак.

– Рисунок у тебя сохранился? – кивнув Андрею, спросила она Тимку.

– Да вот… – Кузнечик пожал плечами, пошел в дальний конец кузни, вытащил откуда-то свернутую трубочкой бересту, бережно разгладил ее на наковальне и подал Арине. Андрей, а за ним и Макар подошли поближе и внимательно стали разглядывать сделанный стилом четкий рисунок.

Анна, разумеется, в стороне не осталась, полюбопытствовала. Заглянула Арине через плечо и удивилась еще раз: узор сам по себе замечательный, слов нет, но четкие уверенные линии, не робкие и прерывистые, как у Софьи и даже у Мишани, сразу выдавали опытную руку.

«Это ж сколько времени учиться надо, чтобы так уметь! В его-то годы!»

Но больше всего ее удивили цифры и буквы, которыми те линии помечены: совсем такие же, как она видела в записях сына!

«Значит, тому, что Мишаня знает, и впрямь где-то учат! Слава тебе, Господи! Хоть в этом облегчение – не происки нечистого тут, а знания. Пусть редкие – но всё-таки этому можно научиться, как чтению или письму, а не получить неизвестно от кого невесть как…»

– Кто тебя научил так рисовать? – снова задала Тимке вопрос Арина. И снова не от себя, а от Андрея. – Тоже дед?

– Папка. Отец, то есть, – поправился мальчишка, увидев удивленно вскинутые брови боярыни. – И деда тоже. Но ему недосуг всему самому учить – он мастер, – Кузнечик произнес слово «мастер» так, будто боярином повеличал. – А так Фифан учит – и рисовать, и чертить. Он же у нас школу ведет… Да до работы и не допустят, пока чертить не научишься. Узор вначале почувствовать надо, потом уже делать, а то только материал переводить.

– Фифан? Это что за имя такое? Сарацин, что ли? – насторожилась Анна. Если за болотом язычники – одно, это привычное, а если мусульмане?

Но Тимка помотал головой.

– Не-а. Фифан – он грек.

– Грек? Тоже христианин? Феофан, может?

– Так я и говорю – Фифан-грек, – пояснил Тимка. – Его боярин так прозвал, ну и мы тоже. А он злится. Только не сильно. Может и сам обозваться – он умеет обидно. А Фифан да, христианин. Он в Царьграде учился, да сбег.

– Так как же ваш боярин христиан терпит? Он же, я слышала, веру Христову искореняет?

– Боярин? – удивление Кузнечика было совершенно искренним. – Да нет, ему все равно: сам-то он никому не молится. На требы ходит, только жрец говорил – потому что так надо, а не потому, что верит. А так – молись кому хошь, пока это работе не мешает. Вот если кому вера поперек работы станет, тогда да… Ни жрец, ни ещё кто не защитит. Вон, Дамир однажды на башню, где флюгер, влез и по-магометански поутру голосить начал, петухов будить. Так боярин его к себе зазвал. Назад он с сыном тихий приехал, и больше по утрам не кричал. Я так дядьке Аристарху и сказал.

– Так это грек тебя так писать учил?

От Анны не укрылось, что Арина задала вопрос слишком поспешно и, кажется, тоже по требованию Андрея. Впрочем, боярыня и сама уже язык прикусила: если Аристарх спрашивал, ей лезть без надобности.

– Как – так? – Тимка уже понял, кому тут надо отвечать, и перевел взгляд с крестной матери на Андрея.

– Вот! – Арина показала на непонятные записи, сделанные на бересте.

– А-а… Это скоропись, – Тимка коротко глянул на рисунок и пожал плечами. – Быстрей выходит и проще: как слышится, так и пишется. Ну, почти. И слова отдельно пишутся – так их сокращать удобнее.

Андрей удовлетворённо кивнул головой, переглянулся с Макаром, и на этом мужчины, кажется, утратили интерес к происходящему. Боярыня решила, что пора брать дело в свои руки. Что там Андрей для себя выяснял – его дело, но и она услышала, что хотела.

– Значит, так, – Анна повернулась к Арине с Макаром. – Тимофей сирота, так что забота о нем на вас лежит, как крестных. Люди мы тут все свои, родня, теперь, почитай, – краем глаза она заметила, как чуть не поперхнулась, а потом расплылась от удовольствия при этих словах Верка, – так что Тимофея не оставим и не обидим. Но негоже, чтоб такой дар, как у него, по мелочам растрачивался. Да и работа его дорогого стоит.

Бумаги нет, но пергамент я ради такого случая дам, проволоку тоже найдём. К весне надо таких украшений наделать – девкам в приданое и нужным людям подарки. Сможешь? Пошли в пошивочную, – скомандовала она своим помощницам, – надо к платьям прикинуть вместе с Софьей, куда что пойдёт. Заодно и с Веры Софья мерки снимет – давно пора новое платье шить. Как раз к этой бабочке.

Анна повернулась к Тимке:

– Ты же и еще рисунки помнишь? Воинские занятия, разумеется, пропускать нельзя, ими и Кузьма не пренебрегает, но от другой работы мы тебя освободим. Будешь ты у нас теперь мастером-златокузнецом! – поощрительно улыбнулась она Кузнечику. – А к Софье в пошивочную ты забеги, она тебе покажет, что мы там делаем, глядишь, вместе с ней и придумаете ещё что-нибудь.