Евгений Красницкий – Так не строят! (страница 61)

– Погоди, Кондрат! – Филимон, тоже с чарой в руке, поднялся с лавки.

– Чего годить?

– Твои мастера, как ратники, в бою пали! – Отставной десятник построжел лицом. – По ним не на поминках слёзы льют, а тризну правят! Вот и станем братьев, на брани живот положивших, славить! А слёзы бабам оставим… Слава! Чтоб удержала их Тропа Перунова! – Филимон опрокинул чару.

– Слава! Слава! – подхватили наставники, а за ними и обалдевшие от поминания Перуна плотники.

– Чего замолкли?! – рыкнул Бурей, едва поставив посуду на стол. – Рассказывайте! Какими они были?!

Сучок на секунду задумался и начал:

– Помню, годов десять тому ставили мы острог на берегу Сейма, в самой степи, считай, а тут половцы налетели…

– Как не помнить, – мотнул головой Нил. – Всем тогда досталось, а ты с Матицей кольями от степняков отмахивались, пока остальные телегу с брёвнами в ворота острога того катили… Мудила, помнишь, ты ещё портки порвал?

– Да не я – дружинник из того острога! – отозвался молчаливый обычно кузнец. – Я телегу-то довернул, да и поскользнулся, а там половец лезет! Тут бы и конец мне, да ратник этот увидал, половца срубил, а меня за портки да назад! А они и того!

– А чего ж в остроге воев не было? – подал голос Макар.

– Десяток всего, – отозвались хором Гвоздь и Струг. – Остальных боярин Козлич увёл, сука! И дозор снял, а десятнику не сказал ничего!

Андрей Немой показал на плотников, потом сделал вид, что кого-то связывает.

– Ты, Андрей, спросить хочешь, не из-за этого Козлича мастера в кабалу попали? – перевёл Филимон.

Андрей утвердительно кивнул.

– Из-за него, паскуды, – хмыкнул Сучок, – Он, стерво, за что ни брался, всё портил, а у князя в чести был. Вот из-за него да дурости моей!

– А как отбились-то? – подал голос Бурей.

– Да вот так и отбились – кто чем, – пристукнул кулаком по столу Нил. – Вон, Сучок с Матицей кольями махали, мы топорами, да и острожный народ набежал, а десятник своих ратников собрал, с вала спустил да сбоку по половцам вдарил – те задницы и показали. Не много их было, дурниной на изгон хотели взять.

– Повезло вам, ребятки, – кивнул Макар. – И сами не сробели. Ну, за воев павших, чтоб им в Ирии светлом…

– Чего вытаращились? – скребанул по столу крюком наставник Прокоп. – Да, христиане мы, но Перуна Громовержца в смертный час не грех вспомнить. Как они там с Христом – не наше дело, но Перун дружины в бой водил, когда про Христа и слыхом не слыхали. Чужим про то знать не надо, да вы теперь не чужие, поняли?

– Поняли, – вразнобой отозвались плотники.

– А раз поняли, – Прокоп поднялся, – чтоб и нам, когда придёт, с честью пасть, чтоб и нас Тропа Перунова держала, чтобы в Ирии предки да товарищи не попрекнули!

Все выпили. Над столом повисла тишина. Андрей Немой устроился поудобнее на лавке и ткнул пальцем в сторону Гвоздя.

– Теперь ты, брат, рассказывай, – перевёл Тит.

– Я вот что скажу, – начал плотник, – всяко нам бывало, и ратиться доводилось, да только мастера мы, вот о том и поведаю…

Рассказ следовал за рассказом, чара за чарой… Потом и песни пошли, да всё больше весёлые, хотя всяких хватало. Плотники тянули своё, наставники спели строевую, даже Гаркун сподобился, а вот «Чёрного ворона» пели все.

– И откуда Минька её вызнал? – спросил, не обращаясь ни к кому конкретно, Макар. – Невесёлая, прямо сказать, да правда в ней, уж мы-то знаем.

– Мы теперь тоже, – непривычно по-взрослому кивнул вдруг Швырок.

– Угу, правду сказал, племяш, – согласился Сучок.

– А коль тоже, хрр, чего носы повесили?! – рыкнул Бурей. – А ну плясовую давай!

Пока Нил своим красивым баритоном выводил плясовую, а остальные ему подтягивали, Филимон слез с лавки, бочком-бочком добрался до Сучка и приземлился рядом с ним.

– Кондрат, ты понял, чего Анна тебе и всем сегодня показала, а?

– Понял, кажись.

– А чего понял-то?

– Да тут в двух словах не скажешь, – Сучок почесал плешь. – Но за ради чего в Ратном летом резались, понял. И кто победил – тоже.

– Добро! – кивнул Филимон. – И что языком не треплешь, тоже добро… Сегодня не тебе одному слово сказали, а и нам тоже, и лесовикам – всем. Корней на сходе начал, Анька тут закончила!

– А чего Корней? – Старшина сунулся к самому лицу наставника.

– А ты не догадался? – хмыкнул Филимон. – Есть теперь в Погорынье Лисовины и есть все остальные. Кто умный, тот понял и в бояре, как Лука, выскочил, кто не понял – тот, как Пимка, в земле лежит. Так впредь и будет – князья Корнея признали.

– Выходит, приказал Корней нас выкупить? – Сучок нервно пробарабанил пальцами по столу.

– Не без этого, – усмехнулся Филимон. – Только умён Корней и приказа, который не выполнят, никогда не отдаст. Многие за это были. Ты эту мудрость тоже на ус мотай, господин десятник.

– Угу, мотаю.

– Вот и мотай, мотайло, – отставной полусотник погладил бороду. – Корней в Ратном начал, а Анька тут закончила!

– Чего закончила-то? – притворно удивился Сучок.

– А то! – Филимон пристукнул ладонью по клюке. – Теперь баба, если она Лисовинова баба, любого десятника старше, и любой титешник Лисовинов тоже. А у кого меж ними самими старшинство, решать будет Корней и боле никто, а когда Корней помрёт – Михайла!

– О как! – мотнул головой плотницкий старшина. – И по нраву такое тебе?

– Это как сказать… – Наставник замолчал.

– Как есть скажи – сам же речь завёл!

– То-то и оно, что сам! – Филимон ёрзнул на лавке. – С одной стороны, вроде и не по нраву, а с другой – править кто-то один должен, а то всем конец. Лисовины доказали – могут.

– Филимон, ты чего вокруг да около ходишь? – Сучок посмотрел прямо в глаза отставному полусотнику и чуть не поперхнулся – нехороший ледок в тех глазах плескался.

– А того хожу, Кондрат, что теперь и добро, и худо только от Лисовинов, и ты или с ними, или как Пимка. – Старый воин смотрел в глаза мастера, не отрываясь. – Ты думаешь, чего Макар с Прокопом Перуна помянули? Чужим такого не говорят – тебя и твоих Корней и Михайла своими признали, а мы с ними до конца!

– Стало быть, и нам тоже до конца, а иначе под травку?

– Верно мыслишь, – кивнул наставник. – Или из Погорынья вон.

– Зря стращал, Филимон, – Сучок помолчал. – Нас с Михайлой Бог одной верёвочкой повязал – куда он, туда и мы.

– Ладно, коли так, – старый воин ощутимо расслабился, – не сомневался я в тебе! А идти, чую, придётся – князья так не оставят и за грамоту ту воеводскую много чего с Корнея потребуют, ой много… А он с нас! И с твоих тоже! Розмыслами он вас не от широкой души нарек. Сколько жили – и без розмыслов справлялись, даже у князя туровского их при войске нет. Потому как нужды большой не было. А теперь понадобились. Значит, большую войну воевода ждет. Кто мечтал дома сидеть при хозяйстве – могут те мечты в отхожее место засунуть. Это-то все поняли.

Филимон замолчал, а Сучок ушёл в себя.

«Вот те на – опять судьба решилась! И сам решил, и за меня решили… Теперь не соскочишь… А ты собирался, Кондрат? Давно ведь почуял, что судьба твоя при Лисе! Только крутенько, ети его долотом, крутенько! Всё не привыкну никак, а надо! И быстро! Я ж за своих и за Алёну в ответе, а тут всё больше головой спрашивают! Ох, мать! А ведь только сейчас вспомнил – приговор-то тот от волхвы, выходит, все?.. Против боярина она точно не пойдет, да и я теперь не закуп – десятник розмыслов. Кровью смыл, получается. И не только своей. Но вот тебе крест, не думал… Об этом – не думал, когда на смерть шел. Про Алёну думал, про Серафима, про Лиса, про артельных своих, а про это – словно память отшибло. Или заклятие спало?..»

Плотницкий старшина встряхнулся. За столом пели уже не плясовую – Бурей, разевая пасть во всю ширь и размахивая в воздухе руками, ревел:

Как во городе стольно-киевском, Как во городе стольно-киевском, У Владимира Красна Солнышка Начинается как почестный пир На многи князи и бояровья, Как на тыи богатыри великие, Как на тыи поляницы удалые. Уж как все на пиру наедалися, Уж как все на пиру напивалися,