Евгений Красницкий – Так не строят! (страница 60)
Глаза всех присутствующих впились в Сучка и Анну, и только Бурей переступил с ноги на ногу и издал горлом какой-то непонятный звук.
– Мастер Кондратий, мастер Нил, мастер Варсонофий, мастер Питирим, мастер Гаркун, подмастерье Пимен, – боярыня по очереди оглядела каждого названного, – от рода Лисовинов кланяюсь вам за то, что себя не пожалели и кровью своей Ратное отстояли! Бог привёл вас к погостным воротам! Господом заповедано воздавать за добро и, воле Божьей следуя, решили воевода Корней и мужи ратнинские долг ваш на себя взять! Неволей вы в Погорынье попали, но своей волей встали на его защиту! Объявляю всем, что с сего часа вся твоя артель, мастер Кондратий, со чады и домочадцы, люди вольные! А воевода Корней, буде на то ваше хотение, берёт вас в воеводскую службу! Последнее и тебя, мастер Гаркун, и товарищей твоих касаемо – коли не передумали, то после святого крещения вольны вы на посаде Михайлова Городка поселиться и в воеводскую службу под начало мастера Кондратия поступить. От рода Лисовинов сказанное подтверждаю я, а от мужей ратнинских – полусотник Филимон, сын Петров, и обозный старшина Серафим, сын Ипатов, по прозванию Бурей.
– Так, истинно! – отозвались Филимон с Буреем.
Боярыня Анна поклонилась сначала Сучку, а потом и плотникам.
Плотницкий старшина стоял не зная, что сказать. Как в тот момент, когда Корней впервые объявил ему о воле.
– Кондрат, ты грамоту прочти, что ли! – Обозный старшина пришёл на помощь другу.
Сучок судорожно зашарил за пазухой. Грамота никак не желала находиться.
Наконец упрямый свиток позволил себя поймать и извлечь наружу. Кондратий глубоко вздохнул и развернул пергамент, но прочесть ничего не смог – строчки расплывались перед глазами.
Плотницкий старшина снова глубоко вздохнул, несколько раз моргнул, прогоняя с глаз бабью воду, и обвёл взглядом палату: отроки, как всегда в строю, застыли истуканами, но смотрели с немалым уважением; наставники ободряюще улыбались; девки раскраснелись, но не шевелились; Анна стояла гордо и величаво, но смотрела тёплым и понимающим взглядом; Андрей, так и стоявший за её плечом, два раза опустил веки и чуть заметно кивнул Сучку; Филимон кивнул уже куда отчётливей, а Бурей оскалился жутким оскалом, заменяющим ему радостную и дружелюбную улыбку.
Старшина снова вздохнул и перевёл взгляд на своих артельных и Гаркуновых лесовиков. Те являли собой картину потрясения – кто больше, кто меньше.
Теперь Сучок смотрел на тех, кто был с ним под Ратным, кто пошёл за ним в бой без надежды вернуться живым. Шкрябка, Гвоздь, Струг, Гаркун… Старшина всматривался в их лица, и казалось ему, что в одном ряду стоят и живые и погибшие. Внезапно пришло понимание, что и его бойцы сейчас ощущают то же: и радость от победы, и боль от утраты, и вечную и неизбывную вину тех, кто потерял в бою товарища, а сам выжил…
И тут в поле зрения старшины попал Швырок!
Подмастерье изо всех сил тужился принять соответствующий моменту вид гордый и героический. И считал, видимо, что ему это удалось, хотя со стороны он больше всего напоминал помесь драчливого петуха и кота, с удовольствием гадящего на соломенную сечку. Только задранного хвоста недоставало.
Швырок, сам того не зная, помог своему старшине справиться с волнением. Строчки уже не расплывались и не плясали. Сучок прочистил горло и начал:
– «Мы, воевода погорынский и сотник ратнинский, боярин Кирилл Лисовин, десятники и мужи сотни ратнинской с Божьей помощью решили закупов купца туровского Никифора – мастера Кондратия, сына Епифанова по прозванию Сучок со товарищи, чады и домочадцы из неволи выкупить и долг их на сотню ратнинскую взять. Сделано то за спасение Кондратием Сучком со товарищи села Ратного от находников. Отныне Кондратий Сучок со товарищи, чады и домочадцы люди вольные, а кто в том усомнится, да будет нам, воеводе погорынскому и сотнику ратнинскому боярину Кириллу Лисовину, десятникам и мужам сотни ратнинской, враг.
Честному же мужу Гаркуну сыну Браздову из Бобриных Выселок, что с мастером Кондратием Сучком и товарищами его село Ратное от находников оборонил, жалует воевода погорынский и сотник ратнинский боярин Кирилл Лисовин двор на посаде Михайлова Городка, а десятники и мужи сотни ратнинской двор сей обещаются со своих прибытков с Божьей помощью поставить и помочь обзавестись справным хозяйством.
Семьи мастеров, при защите села Ратного живот свой положивших, мы, воевода погорынский и сотник ратнинский боярин Кирилл Лисовин, десятники и мужи сотни ратнинской за себя берём и обещаемся кормить и защищать, покуда все дети в совершенные лета не войдут. В том перед лицом Господа клянёмся и целуем крест Спасителя нашего.
Дано в лето от Сотворения Мира шесть тысяч шестьсот тридцать третье в день двадцать восьмой месяца груденя.[43] Писал по воле воеводы Кирилла писарь Буська Грызло».
Несколько мгновений в горнице стояла тишина. Торжественная и величественная.
– О как! – обращаясь, видимо, к самому себе тихо произнёс кто-то из плотников и всё – уряд чествования мастеров, установленный боярыней Анной, полетел ко всем чертям.
Сучка хлопали по плечам, поздравляли, о чём-то спрашивали, а он в ответ только глупо моргал да старался пробиться через кольцо чествовавших к своим артельным, попавшим в такое же окружение. Вроде и не много смысленного народу набиралось в трапезной, но пройти никак не получалось. Плотницкий старшина судорожно шарил глазами по сторонам, выхватывая то одно, то другое: вот у Анны на лице борется суровость с улыбкой, вот Филимон улыбается и говорит ему, Сучку, непонятно что – отчего-то слух у мастера отказал, вот Нил при всём честном народе обнимает невесть откуда взявшуюся Плаву, а девки, глядя на это, кто разрумянился, кто зашмыгал носами, вот лыбится во весь рот Швырок, вот Макар беззлобно грозит кулаком сломавшим строй отрокам…
Конец обалдению раба божьего Кондратия положили Бурей и Андрей Немой. Сначала обозный старшина обнял дружка лепшего так, что чуть не переломал наново едва поджившие рёбра, а Андрей, едва Сучок освободился от медвежьих объятий друга, одобрительно кивнул мастеру и, вдруг улыбнувшись, так хлопнул плотницкого старшину по плечу, что тот, как камень из камнемёта, пробил толпу и оказался посреди своих артельных.
На самом деле улыбнулся Андрей едва-едва. Не та жизнь была у увечного воина, чтобы сушить зубы по поводу и без. Одинокий, искалеченный, безгласный, он потерял эту возможность в ранней юности ещё до ранения, а уж после того, как половецкое копьё разорвало ему горло на Палицком поле, так и вовсе… И в Ратном, и в Михайловом Городке все давно привыкли к неподвижной бесчувственной маске, в которую превратилось лицо Немого. До сего момента бесчувственной. Сучок не ошибся – губы Андрея и правда дрогнули в подобии улыбки. Слабом, едва заметном подобии. Будто спасение общими силами Ратного что-то изменило в нём. А может, это изменение произошло раньше, а сейчас только проявилось – Сучок не знал. А вот заметить такое диво – заметил.
Плотницкий старшина сгрёб в охапку всех артельных, кто мог поместиться в кольцо не шибко длинных его рук, и, плюнув на всякое вежество, заорал:
– Вольные мы теперь! Слышите, вольные!
Потом был пир – не пир, но некоторое праздничное застолье. В той же трапезной. Всё честь по чести: с богатым угощением, речами, поздравлениями и Анной на боярском месте. Вот только, едва схлынула радость, зашевелился в душе у плотницкого старшины в душе червячок. Даже два. Первый стал уже привычным – боль и вина, а вот второй завёлся в душе мастера как бы не впервые…
Постепенно лишние тихо убрались из горницы. Остались только мастера, Швырок, Филимон, Андрей Немой, Макар, Тит, Прокоп и Бурей.
Сучок осмотрел оставшихся за столом, мотнул головой, твёрдой рукой налил себе чару, поднялся и сказал:
– А теперь помянем тех, кто там, у ворот, в землю лёг!