Евгений Красницкий – Так не строят! (страница 44)
– Прости, дядька Сучок, извелась я! – потупилась молодая женщина.
– Да ладно! Что мы, без понятия? – старшина ободряюще улыбнулся. – Всё добро будет – вон какая сила под Ратным собралась. Не сладят с ними ляхи!
– Вот и Алёна так говорила! – кивнула Прасковья и вдруг залилась краской. – Ой, Кондратий Епифаныч, мне ж Алёна тебе передать велела…
– Что?!
– Так это… – замялась женщина, – Алёна велела передать, что её две сотни стерегут и сама она не цветочек полевой…
– Дальше!
– Ещё велела сказать, чтобы ты, случись что, берёгся и поперёд всех не лез, а то знает она тебя… Ещё сказала, что если ранят тебя, али убьют, али ты, дядька Сучок, на какую молодуху глаз положишь, то Алёна тебя хоть на этом, хоть на том свете сыщет и всё оторвёт!
Плотницкий старшина открыл рот.
– А ещё передать велела, что она тоже побережётся. Ради тебя, – окончательно добила Прасковья.
– Ыть! – неразборчиво восхитился Нил, а Млава так и вовсе застыла, зажав себе рот ладошкой.
– Так и сказала? – враз пересохшим горлом прохрипел мастер, ошалело блуждая глазами по лицам спутников.
– Так и сказала! – подтвердила женщина и победно ухмыльнулась.
– Ну, Кондрат, ты попа-а-а-л! – рассыпался вдруг смехом Шкрябка.
Сучок налился краской и обиженно засопел. Обычно такое состояние находило у старшины выход либо в изобретательнейшей ругани, либо в рукоприкладстве, либо в том и другом разом. Так бы оно и сейчас случилось (уж очень обозлился мастер на дуру-бабу, которая на людях вывалила такое), но в этот момент Ванюша причмокнул во сне и произнёс: «Тятя».
Старшина до сих пор не понимал, как его в крепости обломали: перестал он собой любоваться и ради себя, любимого, жить. Нет, гордость и амбиции настоящего мастера никуда не делись, да и смирения не шибко прибавилось, а вот о будущем он крепко стал задумываться. И о жизни своей. И о том, зачем живет. И что будет, когда помрёт?
Кто о нём вспомнит? Дружки-приятели? Кому морду бил да с кем блудил и в какой канаве в обмоченных портах валялся? Хороша память! Да и та быстро пройдет.
Долго бродила в голове мастера та каша – вот и выбродила. Понял раб божий Кондратий, что самый верный путь в вечность, в бессмертие – это дети и внуки…
Ещё по-летнему серые сумерки опускались на Михайлов Городок. Размещённые, успокоенные и накормленные беженцы утихли. Наверняка многие из них маялись без сна в тревоге за близких, да и постоянным жителям Михайлова Городка было не до отдыха. Кто стоял на страже, кто хлопотал по хозяйству, кто лишний раз приводил в порядок оружие… Вот и плотницкий старшина Кондратий Сучок стоял на заборолах возле крепостных ворот.
Нет, не служба выгнала свежеиспечённого воинского начальника туда, хоть и сказал мастер Филимону, что пойдёт посты проверять. Отставной полусотник в ответ только забористо выругался и посоветовал «не скакать блохой наскипидаренной, а дрыхнуть, пока можно». Вот только не получалось у Сучка. Никак. Оттого и стоял раб божий Кондратий на заборолах наедине со своими мыслями…
В темнеющем небе появились первые звёзды, на лугу затарахтел козодой, в лощинах начал собираться туман – природа не обращала внимания на неугомонных людей и их извечное желание сойтись в смертельной схватке с себе подобными. Хотя, если задуматься, чем люди отличаются от прочих косматых, пернатых и чешуйчатых тварей, что увлечённо жрали друг друга под покровом опускающейся ночи? Может, тем, что люди научились убивать не только ради пропитания?
– Послушивай! – затянул караульный на башне. – Послушивай! – отозвался ему другой.
За спиной послышались чьи-то мягкие шаги.
– Не спится, десятник? – Старшине внезапно захотелось поговорить.
– Не спится, дядька Сучок, – отрок от уважительного «десятник» несколько смутился.
– Вот и мне… – Плотницкий старшина сглотнул. – Что там в Ратном?
– К бою готовятся. Все, – парень дёрнул щекой. – И сотня, и ваши – михайловские, и погостные, даже бабы с детишками! Ероха со своими глуздырями и тот!..
– А тебя с десятком сюда?
– Да… – отрок тронул рукоять кинжала, – сюда… Некому, говорят, больше – мы уже в бою побывали, но всё равно обидно! Бабы остались, а мы! Дядька Филимон говорил, что мы уже сами воевать способны, а михайловским присмотр нужен… Лестно, да всё равно на душе погано – батька у меня там, мать, сёстры…
– Вот и я здесь, а не там! – Сучок вздохнул. – Наши воевать пошли, а меня не пустили. Говорят – здесь нужен! Будь моя воля – тоже бы в Ратном был!
Со стороны девичьих светёлок раздался полный муки крик роженицы. Среди беженок баб на сносях оказался чуть не десяток, и всем, то ли от тряской дороги, то ли от выпавших на их долю переживаний приспичило рожать прямо сейчас. Сучок и Веденя переглянулись. Плотницкий старшина заметил, что парень слегка побледнел.
– Да что ж оно… – начал было Веденя, но закончить фразу не успел.
– Чего раскудахтались, десятники? – Филимон появился неожиданно. – Одного не пустили, другого услали! Бабы и то лучше вас службу понимают! Ещё слезу пустите тут оба! Старый да малый – слушать противно!
Крепко побитый жизнью плотницкий старшина и только вступающий в жизнь парень вытянулись в струнку и с недоумением взирали на старого воина, пытаясь понять, что же так разгневало спокойного и выдержанного наставника? Подумаешь, о наболевшем заговорили да на жизнь друг другу пожаловались – что тут такого? Может, завтра бой, а в бою всяко бывает, так почему бы и не облегчить душу?
– Вижу, зря я перед вами козликом скакал, не поняли вы не хрена, – отставной полусотник в сердцах сплюнул через бойницу. – Ну так внимайте – самыми простыми словами расскажу! Слышите меня?
– Так точно, господин наставник! Да, дядька Филимон! – два возгласа слились в один.
– Говорите «была б ваша воля»? – Старый воин пристально посмотрел в глаза сначала Сучку, потом Ведене. – Ладно, ты, парень, молод ещё, а ты, Кондрат, мог и догадаться… Нет её больше, вашей воли! И у меня нет, и у десятников, и у сотников. Да и у князей с воеводами тоже. Как на воинскую стезю встал, всё – не принадлежишь ты себе больше! Только так! Иначе не стоять войску! Когда люди воинские по своим хотелкам поступать станут, то всем смерть! Поняли меня?!
– Вроде бы… – неуверенно отозвался плотницкий старшина.
– А ты, Веденя? – отставной десятник ткнул пальцем в сторону отрока.
– К-кажется, дядька Филимон, – парню явно хотелось что-то спросить.