Евгений Красницкий – Сотник. Кузнечик (страница 5)

Обвинение было несправедливым, и совесть ощутимо потянула Тимофея за язык.

– Кормили они, – испуганно вступился Тимка за ставших уже близкими мальчишек. – И плащ свой Елисей дал. С капюшоном.

Тихий голос найдёныша неожиданно успокоил вошедшую в раж бабу. Она победно глянула на отроков и проворчала:

– Ну, хоть до чего-то сами додумались, – и строго, но совсем не страшно посмотрела на Тимку. – А ты их не выгораживай. Виноваты – и всё тут. И пусть не спорят.

Макар чуть заметно улыбнулся: его жена вместе с её заклятой соперницей Варварой верховодили у ратнинского колодца в добывании и обсуждении любых новостей, а уж разговорить сопляка…

Верка прицелилась на край лавки, аккурат против Тимки. Сидевший на этом месте отрок, подхватив свою миску, шуганулся на другой конец стола. Усевшись, та величественным взмахом половника наполнила кашей Тимкину миску, после чего небрежно подтолкнула ставец к мальчишкам. Те, слегка ошалев от напора и извива женской логики, осторожно начали разбирать кашу.

– Так вот из самого Киева, по болоту, пешком?

Яшка, услышав о предполагаемом маршруте, поперхнулся было, но, перехватив весёлый взгляд наставника Макара, уставился на Верку, потихоньку начиная постигать смысл устроенного бабой циркуса. Тимка, целиком сосредоточившись на вылизывании из непривычной ложки остатков каши, помотал головой.

– Не-а, мы из-под Крупницы шли. Из Мастеровой слободки.

– И что, вот так, из самой Крупницы и не емши? – не унималась дотошная Верка.

– Ну, репу ели. И ягоды в лесу были, с орехами.

– А репу, что ль, с собой из самой Крупницы несли? – удивился Макар.

– Не, – Тимка зачерпнул из миски очередную ложку каши. – Репу нам лешаки приносили. И мясо. А уже когда к болоту подходили, так рыбу давали. Копчёную.

Яшка невольно переглянулся с наставником.

– Точно лешаки? Не кикиморы? – совершенно серьёзно усомнилась Верка.

– Кикиморы только в сказках водятся. Для маленьких, – найдёныш попытался презрительно посмотреть на бабищу, но слегка скривился, пытаясь по-быстрому отогнать от себя некстати вспомнившиеся лесные страхи. – А лешаки – это такая лесная стража. Они ещё одёжу в пятнышку надевают и ветки цепляют, чтоб их в лесу не видно было. И рожу, бывает, размалёвывают. Как зыркнет на тебя из кустов – так чисто лешак. И забудешь, зачем туда хотел, – мальчонка снова увлёкся вылизыванием каши из ложки, слегка расслабился и осмелел. – Потому так и прозвали.

– Ничё себе, – вставил командир разведчиков, – это ж сколько надо было идти, поди, с самой Горки, небось?

Макар одобрительно посмотрел на Якова.

– Цельную неделю и шли, – Тимка отвлёкся от ложки, наблюдая, как тётка подкладывает в его миску каши. – Мы ж в селища не заходили, деда сказал – нельзя нам туда. Вот по лесу и шли, ну разве когда рыбаки на лодке подвозили.

– А из слободы чего ушли-то? Нешто голодно было? – продолжала гнуть свою линию Верка.

– Не-е, голодно у нас никогда не было. А чего ушли, не знаю. Деда в острог ездил, а потом стражники приходили. А ночью мы с дедом и ушли.

– А родители что, дома остались? – поинтересовался Макар.

Тимка неожиданно сник.

– Нету родителей. Мамка, как я ещё маленький был, умерла, а папка с боярином Журавлём ушёл и не вернулся больше, – мальчик так жалобно глянул на Верку, что у той сердце защемило и она чуть ли не впервые не нашлась, что сказать.

– Ты того, кашу-то доедай, – подвинула она к Тимке его миску. – Сейчас ещё мясо поспеет. А «папка» это кто?

Мальчишка без аппетита ковырнул ложкой в каше.

– Папка – это отец. Ну, говорят у нас так. А так… Одни мы с дедом были.

Недовольно скрипнув, хлопнула входная дверь. Все обернулись. Первым вошёл Федька и, повесив плащ на вбитый в стену колышек, устремился к миске с остывающей кашей. Второй, скорей всего, был подмастерьем в кузнице – крепкий, с широкими ладонями, перепачканный сажей. Третьей, к Тимкиному удивлению, оказалась девчонка, которая, вцепившись в плащ второго отрока, что-то ему на ходу втолковывала.

Макар кивнул вошедшим и снова обратился к Тимофею.

– А отец у тебя тоже мастеровой?

Тимофей с сомнением посмотрел на заботливо подложенный Веркой кусок мяса. Вообще-то он уже и кашей наелся, но истекающий соком ломоть заставил его проглотить слюну.

– Папка старший над мастерами был, – Тимка выудил откуда-то из-за голенища узкий нож и взялся за еду. – Меня тоже учил.

Макар весело, почти смеясь, посмотрел на Яшку, отчего тот густо покраснел. Ну да, и пленника взяли, и следы прочитали, и к болоту сходили, и даже сумки втихаря перетрясли, а обыскать самого Кузнечика не удосужились. Елисей, перехватив взгляд командира, только пожал плечами: так видно ж было, что не опасен, вот и не потрошили.

Мальчишка быстро, но без суеты разделался со своим куском и облизнулся, чем поверг Верку в состояние лёгкого остолбенения. Нет, оголодалых отроков она видела, и не раз, и прекрасно знала, что он сейчас съест не столько, сколько хочет, а сколько дадут. Но вот то, как он ел, её удивило. Подкинув в миску ещё один кусок, она посмотрела на мужа.

Тимка удовлетворенно вздохнул и уже не спеша принялся за новый кусок. Но хватать руками, как обычно и делали, он не стал. Придавив ложкой, он аккуратно пластал его на небольшие куски и, накалывая на острие, по-щенячьи сосредоточенно отправлял в рот.

Макар кивнул: парень хоть и мал, но не прост, сразу видно.

– Кузьма, тут вот какое дело…

Тимка от удивления даже жевать перестал. Кузьма? В смысле Кузьма Лаврович? Вот этот? Да в слободе он бы до Кузьки ещё не дорос!

Макар, прокашлявшись, продолжил:

– Стража наша на болоте двух человек нашла. К нам шли. Говорят, кузнецы. Деда вот только спасти не успели… А внука Тимофеем зовут. Кузнечик, значит. Только вот инструмент чудной у них. Издаля ведь несли, еды при себе никакой не было, а железки тянули. Не глянешь?

Кузька, навостривший уши при одном только упоминании про журавлёвских мастеров, потянулся было к сумкам, но остановился, вопросительно глянул на Тимку – можно ли?

– Это моя, – кивнул мальчик. – А вон та – дедова.

Кузьма поднялся, переставил сумки к себе, достал свёрток, аккуратно перевязанный шнурком, развернул его… И сел, забыв даже дышать. То, что покоилось в полотняных карманах укладки, являлось, без сомнения, инструментом, но вот что этим инструментом можно делать, Кузька не знал. Мог догадываться, мог приспособить к чему-нибудь, но для чего он был сделан изначально, не представлял. Иное хоть и выглядело знакомо, но уж больно чудное. Вот для чего кому-то понадобилось сделать клещи с круглыми губками? Да как сделать!

Кузьма осторожно, как древний свиток, о которых рассказывал отец Михаил, развернул ещё один свёрток. В нем тихо и спокойно, словно усталые отроки после отбоя, лежали две дюжины хитро заточенных ножей и стамесок, каждый в своём отдельном кармане. Там же была завернута и дощечка из твердого дерева, на которой этот инструмент пробовали после заточки.

Макар внимательно наблюдал за Кузькиным лицом. Тот уперся в инструмент долгим, ошалевшим взглядом. Наставник вздохнул: состояние оружейного мастера Младшей стражи без всякой натяжки можно было описать как невменяемое, спрашивать его о мастерстве Кузнечика и деда бесполезно. Кузька и сам за те ответы сейчас, похоже, душу мог бы заложить. А рассказать ему об этом мог только перепуганный мальчишка, жмущийся на краю лавки.

Эх, разведка-разведка! Что ж вы деда-то не выручили? Следы они смотрели…

Тот, кто никогда не держал в руках с душой сделанный инструмент, ни за что этого чувства не поймет. Он может быть хорошим и удобным, умело сработанным, оставаясь при этом привычным. Так же, как и кинжал в руках воина – бывает и хорошее оружие, но вполне себе обычное. Но возьмешь иной клинок, и сразу видно – это настоящее, им нельзя ни репу резать, ни дерево строгать. Этому оружию предназначено только ВОЕВАТЬ.

Косой нож, а скорее, резец, который Кузьма сейчас держал в руках, был предназначен СОЗДАВАТЬ. Рукоять из тёмного, с удивительно красивым рисунком дерева, казалось, светилась под полировкой, оттеняя выложенный тончайшей серебряной проволокой узор. По бронзовому кольцу, набитому на рукоятку у самого клинка, выгравирован мелкий травяной узор. Черный, будто натертый сажей, клинок тянулся безукоризненно ровной линией, а полированное до зеркала лезвие сверкало невообразимой остротой.

Кузьма, поддавшись чувству, взял нож в руку. Странная, рыбьей формы, рукоять неожиданно удобно легла в ладонь. Нож сверкнул острым зубом, словно выпрашивая разрешение вцепиться в дерево. Кузьма легко, почти без нажима провел лезвием по дощечке, но резцу этого оказалось достаточно. Мягко, с чуть заметным сопротивлением он ушёл в древесину, послушно и без усилий перерезая её волокна.

Сидевшая рядом девчонка не сводила глаз с образовавшегося на дереве ровного, чистого разреза. Макар протянул руку, и Кузька нехотя выпустил нож.

– Ишь ты! Острый! – наставник попробовал лезвие пальцем. – Дед делал?

Тимка кивнул.

– Этот клинок деда, а вон те – отец. А я только рукоять. Ну, и точил ещё. Я весь струмент правил, деду некогда было.

Кузьма, насчитав с полдесятка одних только молотков с блестящими от полировки бойками, посмотрел на мальца.

– А украшать так зачем? Им же работать жалко – попортится.