Евгений Красницкий – Бывших не бывает (страница 45)
– Ну что, Буреюшка, наигрался? Или ещё добавить? – людоедски-ласково осведомился воевода. – Только добавлять-то уже я буду. Кхе!
– Х-р-р-а-а, – произнести что-то членораздельное Бурей не мог, но отвечать следовало.
– Значит, наигрался, – констатировал Корней. – Тогда скажи, голубь, что мне с тобой делать? Может, сразу прибить?
– Да пошёл ты! Убивай!
– Серафим! – лысый коротышка, выйдя из столбняка, рванулся к другу, но был тут же остановлен рослым воином, в волосах и бороде которого щедро серебрилась ранняя седина.
– Не-ет, ты у меня ещё поживёшь, помучаешься, – столь же доброжелательно сообщил воевода, – Ну убью я тебя, а на кого ты Сучка – друга своего оставишь? Вся вира на нём повиснет. Тебе-то хорошо, лежишь в могилке, червяки тебя жрут, а ему в холопы навечно? Не выкупится ведь никогда. Кхе! А на попа-то не он кидался, и не его холопы песню поносную орали.
Ответить Бурей не успел. За забором послышалась какая-то возня, донёсся звук крепкой оплеухи, возмущённый гомон, толпа в воротах колыхнулась, и над притихшим в ожидании бури Ратным разнёсся могучий, но – о чудо! – женский голос:
– Да что ж вы творите, антихристы?! Бурей, ты куда Кондрата моего потащил?! Не видел, что ли, раненый он! Сам морду разбил и его за собой?! Настёна, ты только глянь!
Собравшиеся у Бурея во дворе обернулись на шум. Как щука, врезавшаяся в стаю плотвы, в толпу у ворот ворвалась огромного роста ражая баба, за которой поспешала хоть и дородная, но сильно уступавшая ей статями товарка.
– Куда, баба?! – дорогу женщинам заступил невысокого роста муж в полушубке, перепоясанном воинским поясом, на котором висел меч.
Остановить богатыршу ему не удалось – отец Меркурий и не понял, что там произошло, но в следующий миг ратник с ругательствами полетел под ноги прочим зевакам, а женщина продолжила свое движение. Из толпы вслед ей неслись одобрительные реплики.
– Во баба даёт! Ну, Алёна, грудями пришлого зашибла!
– Не говори, сосед, мелковаты Лёхины огрызки супротив наших!
– Алён, а меня не приголубишь?! Я бы под такие-то титьки!
Алёна ничего не слышала. Сейчас для неё существовал только лысый коротышка, которого держал в захвате седой воин. К ним она и устремилась.
– Куда прёшь, лахудра?! Яйца твоего заморыша потом получишь, а сейчас сгинь! – рявкнул седоголовый, удерживая отчаянно брыкающегося Сучка.
Возмущённый рёв лысого недомерка не уступил давешнему рыку Бурея. Как-то извернувшись, он сумел лягнуть по колену своего пленителя и вырвался, когда тот, шипя от боли, ослабил свою и без того не слишком уж крепкую (много ли надо, чтобы удержать вдрызг пьяного заморыша) хватку. В мгновение ока коротышка оказался между Алёной и седоголовым, вырвал из-за пояса топор, который умудрился сохранить во время всех своих приключений, и осведомился:
– Ты кого лахудрой назвал? – удивительно, но взгляд плешивого забияки волшебным образом прояснился, а от пьяной неуклюжести не осталось и следа – на истоптанном снегу двора стоял боец, привыкший выходить с топором против меча.
– Ну, сам напросился, опарыш! – ратник привычно-ловким движением выхватил меч.
Однако кровь не пролилась: воевода Корней вмешался в последний момент.
– А ну, стоять! Сучок, брось топор! Лёха, меч в ножны! В ножны, я сказал! Куда полез?! Ты кого лахудрой назвал? Вдову ратника?! Винись перед Алёной и иди, подбирай своего… кхе… титькой битого!
– Ой, держите меня! Титькой… битого! – вдруг зашёлся в хохоте Сучок, роняя топор и сгибаясь пополам.
Смех охватил толпу со скоростью лесного пожара. Жуткая и пахнущая кровью каша завершилась балаганом:
хохотали все, даже отлипшие от стен Буреевы холопы. Красный как рак Алексей бросил меч в ножны, обвёл бешеными глазами толпу, играя желваками, стащил с головы шапку, поклонился до земли Алёне…
– Не держи обиду, Алёна Трофимовна, не со зла я. Винюсь, – воин как будто вытолкнул непослушным языком слова.
Женщина рассеянно кивнула в ответ на извинения. Её внимание целиком поглотил плешивый коротышка, только что доказавший, что чем-чем, а храбростью его бог, в отличие от роста, не обидел. За несколько шагов преодолев расстояние, отделявшее её от возлюбленного, она с лёгкостью оторвала его от земли и заключила в объятия. Целиком.
– Кхе! – комментарий воеводы не прояснил ничего.
– Да пропустите, леший вас забери! – спутница богатырши вырвалась наконец из толпы и решительно направилась к так и стоявшему на четвереньках Бурею. – Серафим, кто это тебя так? Или с крыши сверзился? А ты, Сучок, чего ржёшь, жеребец стоялый?! Я тебя для чего из-за кромки доставала?! Чтобы ты по крышам лазил и под Алексеев меч подставлялся? Алёна, тащи своего домой и хоть привязывай его там, но чтоб лежал, поганец! Из дому ни ногой!
– Матушка, ну ты чего? – невероятно, но голос Бурея был ласков и полон искреннего почтения и даже беспокойства.
– Да как всегда, дурость вашу мужескую разгребаю, – чувствовалось, что женщина нисколько не сомневается в своём праве так говорить, – Обопрись на руку, вот так, садись теперь! Посмотрим, что там у тебя, – в руках у неё невесть откуда появилась чистая тряпица, от которой остро пахло каким-то лекарством.
– Так заживёт, матушка, – бешеный горбун на глазах превращался в кроткого агнца.
– Заживёт, заживёт, дай посмотрю. – Женщина умело принялась бинтовать пострадавшую голову. – Шить придётся, само не зарастёт. Кровь сейчас остановлю, а в избе зашью. – Лекарка обернулась к Буреевым холопам и распорядилась: – Эй, кто-нибудь, воды вскипятите побольше, да лучин со свечами приготовьте, свет будет нужен. Шевелитесь!
Холопы, обрадовавшись, что могут наконец-то скрыться, со всех ног кинулись выполнять распоряжение.
– Кондратушка, соколик ты мой, что с тобой? – тем временем причитала Алёна, чуть отстранившись от Сучка и вертя его в руках, как отрез дорогой ткани на ярмарке.
– Алёнушка, да цел я, цел! Тьфу, пусти, баба, последние рёбра переломаешь!
– Ах ты, сволочь ты плешивая! Аспид подколодный! Брагой насосался, аж из ушей льётся, а я-то бегу! На, ирод! – смачная оплеуха повергла коротышку наземь.
– Кхе! – на этот раз универсальный комментарий воеводы прозвучал заинтересованно.
– Алёна! Убьёшь ведь! Слаб он ещё! – лекарка, оказывается, внимательно следила за происходящим.
– Слаб?! А хмельное жрать не слаб?! Настёна, да ты глянь на него!
– Алёна, я тебе что сказала?! – властности в голосе лекарки слышалось не меньше, чем у воеводы.
– Алёнушка, трясогузочка моя, ну ты чего дерёшься, рыбонька моя маленькая? Ну выпили чуток с Серафимушкой, с другом моим душевным, ей-богу, по напёрсточку!
– С полведра напёрсточек-то, небось? – вопросил кто-то из зевак.
– Не с тобой говорю! – мгновенно вызверился Сучок в ту сторону, но, взглянув на Алёну, тут же скорчил умильную рожу и пьяно-медовым голосом возгласил: – Ну по два напёрсточка… Вот те крест! С радости! А ты что?! – тональность голоса коротышки резко сменилась, – Счас как дам обухом промеж глаз, баба!
– Ах ты… витязь мой ненаглядный! – Алёна шагнула к Сучку, заботливо подняла его, не обращая внимания, что ноги коротышки опять оторвались от земли, и… при всём честном народе поцеловала.
Отец Меркурий почувствовал, что его скручивает в бараний рог от хохота. Впрочем, он был не одинок: рядом трясся в беззвучном смехе воевода Корней, толпа зевак распалась на слабо повизгивающие кучки, сотрясалась дородным телом Настёна, гыгыкал немного пришедший в себя Бурей.
Не смеялись только Алексей и стоящий рядом с ним десяток вооружённых людей да Алёна с Сучком. И если от Алексея несло бешенством, а от его людей страхом, то для комичной в своей несоразмерности пары остальной мир просто не существовал. Какое им было дело до всех насмешников, ратников, воевод и священников на свете? Да никакого!
– Корней, это ты его так? Или Алексей? – отсмеявшись, Настёна зачем-то решила выяснить этот вопрос.
– Нет, Настена, не я. Вот он Серафима нашего благословил. – Корней мгновенно посерьёзнел и кивком указал на священника: – Пастырь это наш новый – отец Меркурий. Такие дела, ядрёна Матрёна!
– Врага ты себе нажил, поп! – голос Настёны был сух, но в глазах, которые она подняла на священника, ясно читались настороженность и что-то ещё, чему отец Меркурий не смог подобрать определения, но очень похожее на глубоко запрятанную неприязнь, – Не простит он тебе.