Евгений Красницкий – Бабы строем не воюют (страница 72)
– И еще… – голос Ульяны опять перебил постепенно успокаивающиеся мысли. – Ты вот рванешь очертя голову, а что другим будет, подумала? За твой проступок Анне отвечать – потому как не уследила. Андрею, когда выздоровеет, твоим непослушанием глаза исколют. Желающие найдутся, уж будь уверена! Отроков, что у переправы стоят, накажут по всей строгости, коли пропустят тебя без приказа. А ведь они и стрельнут в тебя, чтобы остановить – они дозорные, в своем праве.
А за Андрюху своего будь покойна, – Ульяна похлопала ее по руке. – Что-что, а о раненых в походе лучше мамки родной заботятся. Обозники свое дело знают. Бурей, конечно, зверем диким смотрит, но лекарскому делу его Настена учила, и все, что надо, он сделает. С того света многих вытащил, уж ты мне поверь. Вот привезут сюда, тогда твое право, никто перечить не будет – выхаживай.
– А… а если нет?! – мысль, что преследовала ее с самых проводов, сама просилась на волю. – А если не довезут? Я же… я же себе никогда не прощу… опять не уберегла-а-а… – прислонившись спиной к стене, Арина подтянула ноги на лавку и сидела, уткнувшись лицом в колени, заглушая рыдания.
– Эх, милая… – жена обозного старшины присела рядом с ней. – Это уж наш бабий крест, родная моя. Сами выбираем, сами его несем, и никто нам тут не помощник. А случись что, сами себя потом казним всю жизнь, – обняв рыдающую Арину, последние слова Ульяна проговорила уже гораздо тише, как будто для себя.
Молодая женщина и сама не знала, чего в ее плаче больше – обиды на судьбу, страха за Андрея или облегчения и благодарности оттого, что не дали ей совершить непоправимого. Где-то совсем в глубине сознания промелькнуло:
– А про то, что чуть не случилось, я никому не скажу, и ты молчи, – напоследок добавила Ульяна. – Помнишь, что Верка про наш бабий десяток говорила? Ну, так мы десяток и есть. Ты уж не подводи нас, девонька.
Кто ей сказал, что прибыли конные носилки с раненым, да как она возле них оказалась, Арина потом и вспомнить не могла – очнулась, только когда увидела серое безжизненное лицо с темными пятнами нездорового румянца на скулах и безвольное, словно тряпичное тело, обмякшее на носилках. И даже не удивилась: во сне это видела или наяву, но видела уже.
– Андре-е-ей!!!
– Живой он, живой, только плох очень, – а она и не заметила, что Анна тоже рядом.
Видно, и у боярыни есть свой предел душевных сил: до нее те слухи, что принесли ратнинские отроки о ранении Андрея, тоже дошли – и о том, из-за чего он под стрелы подставился. Точнее, из-за кого. Смерть, что так близко промелькнула от сына, и ее своим крылом по сердцу чиркнула.
– Он моего Мишаню спасал, – Анна зажмурилась и помотала головой, будто прогоняла прочь страшное видение. – Ничего, выходим! Его и отправили впереди всего обоза, чтобы побыстрее к лекарке… – боярыня подняла глаза на переминавшегося тут же обозника. – Почему не в Ратное к Настене? У нас же тут только Юлька.
– Так Бурей велел… – развел тот руками. – Сказывал, чтоб я с ним сразу и заворачивал в Михайлову крепость, ближе… Он и досюда-то сомневался, что довезу. А в Ратное, говорит, точно не доедет. Больно сильный жар его треплет.
От этих слов Арина окончательно пришла в себя, охнула и бросилась к носилкам. Нагнулась, осторожно обняла Андрея, словно хотела заслонить от всего мира.
Припала щекой к его щеке и чуть не обожглась о нее.
– Да почему же на носилках везли? Неужто телеги не нашлось?!
– На носилках-то способней, на телеге хуже по тутошним ухабам трястись. А так мы по уму все сделали, жерди связали, чтоб, значит, ровно лежал. Ребра-то у него поломаны… – обозник говорил еще что-то, но Арина уже не слушала, а судорожно пыталась сообразить, что ей сейчас в первую очередь предстоит сделать. В голову, как назло, сперва всякие пустяки лезли, а потом вспомнились слова Ульяны про долг, место и бабий десяток. Неужели и тут отказаться придется?! Пересилила себя, оторвалась от любимого и с мольбой подняла глаза на боярыню.
– Анна… понимаю, что подвожу тебя, но Христом-богом прошу – отпусти! Я же с ним сейчас быть должна. Подниму, тогда и вернусь в крепость, коли позволишь… И заодно, пока ты здесь, не откажи – вели дежурным моего деда Семена переправить на тот берег, я его сейчас за Настеной пошлю…
Та только руками замахала:
– Да ты что?! И не думай! Раз привезли раненым, значит, твое место теперь рядом с ним, а мы тут и сами пока управимся.
Анна коротко вздохнула и добавила с непонятной горечью:
– Этого нашего бабьего права – выхаживать – у тебя никто не отнимет… А за Настеной я лучше не твоего деда пошлю, а отрока, верхами. Телега и в Ратном найдется. А пока пусть хоть Юлька его посмотрит.
Аринка перевела дух, снова обернулась к Андрею, заговорила с ним. По лицу текли слезы, она их вытирала, сама не замечая, и улыбалась, изо всех сил улыбалась: ей почему-то казалось очень важным, чтобы любимый, открыв глаза, увидел не слезы, а ее улыбку. Битый и тертый жизнью обозник даже перекрестился, буркнув, что в первый раз видит, как беспамятного улыбкой встречают, потом подхватил под уздцы переднюю лошадь и, не обращаясь ни к кому конкретно, вопросил:
– Куда править-то?
Анна ушла отдавать распоряжения, Арина возчика и не слышала, но всезнающий и вездесущий дед Семен уже тянул его в сторону посада, показывая дорогу к новой, еще не до конца обустроенной усадьбе. Арина шла рядом с носилками и продолжала говорить, не замечая никого и ничего вокруг.
– Андрей, ты меня слышишь? Доехал ты… все хорошо, я с тобой… Ты держись, держись за мою руку, миленький, сейчас Юлька тебя посмотрит, перевяжет…
Веки дрогнули, приоткрылись глаза, больные, темные. Вроде на голос ее отзывается, но взгляд мутный, видно, жар голову туманит. Застудили его там, что ли? Ночи-то уже холодные и сырые, а раненому, обессиленному много ли надо? Погладила по щеке, поправила укрывавшую его рогожу.
Будто на ухо кто-то шепнул (может, бабка?): «Что мог оберег, то сделал, а теперь все в твоих руках». Кивнула, словно отвечая этим словам и соглашаясь с ними, вздохнула, опять улыбнулась сквозь слезы:
– Ничего, Андрей, теперь мой черед за тебя воевать. А я уж не отступлюсь, будь уверен!
Вот когда пригодилось Арине все то, чему она научилась в лазарете вместе с девками! Об одном жалела – мало времени занимались, не успела всего постичь. Но и за те уроки сейчас готова была Юльке в пояс поклониться и про себя пообещала непременно поставить свечку за здравие молодой лекарки, как только до церкви доберется. Хоть и жрица Макоши, но ведь крещеная…
Юлька, и правда, за обучение взялась рьяно, по молодости иной раз и с перехлестом, и никакой поблажки не давала ни девицам, ни отрокам – тем досталось не меньше, а как бы и не поболее. Все их возражения она пресекала одним неубиваемым доводом:
– О вас же, дурни, забочусь! Сами еще спасибо скажете, когда девки вас, раненых, выхаживать начнут!
Обретающихся под лекарским присмотром и без того больных отроков чаша сия, к их невыразимому облегчению, миновала. После того, как Анна Павловна увидела и оценила страдания первых трех невольных жертв девичьей учебы, раз за разом падавших вместе с носилками на входе в лазарет, она в тот же день переговорила с наставниками, и к Юльке для исполнения роли тяжелораненых стали направлять парней, отбывающих наказание в крепостной темнице. Тем более что трех больных, уже испытавших на себе все прелести обучения, вскоре перевели в новенький лазарет, оборудованный во второй казарме. И пусть наверху работы еще продолжались, в просторном помещении внизу, имеющем отдельный выход, уже вполне можно было принимать и выхаживать страждущих. Ну, и для лекарки с помощниками места хватало. Там же разместили и прибывших из-за болота.
Но заниматься с девками Юлька не перестала: все прекрасно понимали, что это только начало. Да и в жизни у всех разное может случиться, лекарка не всегда под боком окажется.
Чтобы лишний раз не беспокоить раненых, проходили эти занятия в прежней лекарской избе, из которой Юлька не успела пока что перетащить все свое хозяйство. «Лекарская повинность», правду сказать, никому из отроков по вкусу не пришлась, зато очень быстро улучшила дисциплину: попасть к Юльке на урок почиталось худшим из наказаний.
Больше всех пострадал от этого нововведения один из отроков девятого десятка. Отец Михаил без всякой задней мысли окрестил его Павсирием, не предполагая, какие сокращения этого христианского имени придут в голову его молодой пастве. Михайла, дабы избавить новоявленных христиан от искуса, сам звал парня только Павкой, ибо остальные отроки от души развлекались, придумывая все новые и новые варианты, почему-то сплошь неблагозвучные, повторяющие только окончание крестильного имени. Правда, благие намерения молодого старшины, как оно обычно с благими намерениями и случается, успеха не имели, тем более что нрав у парня оказался на редкость склочный; недаром его частенько звали по прозвищу, принесенному из дома – Клюква. Он и приятелей себе под стать выбирал, и вечно влипал в неприятности и драки, которые сам же провоцировал, поэтому в темницу попадал частенько, но наказаниями до сих пор огорчался не слишком, отлынивая таким образом от занятий.