Евгений Красницкий – Бабы строем не воюют (страница 71)
Действительно, управились. Не столь велика добыча оказалась, Ратное по первой пороше больше брало, но – и это было для Анны наиважнейшим – не взял лес за добычу платы кровью и жизнями! Все остались невредимы, не беря в расчет мелких неприятностей, неопасных для здоровья, а такое и у ратнинцев получалось отнюдь не каждый год. Двое строителей и один отрок, правда, угодили-таки в Юлькин лазарет, но как сказала сама лекарка, «ненадолго и без последствий».
И другое задуманное тоже получилось: Нинеины люди, пирующие на свежатинке за вынесенными на крепостной двор столами, совсем иными глазами теперь смотрели на потчевавшую их боярыню, нежели в первый день. Признали-таки в ней большуху невиданного доселе поселения! А что баба тут всем верховодит… Так и Великая Волхва тоже не муж и не старец.
В общем, и боярыня, и ее помощницы, и холопы – все оказались заняты от темна до темна, так что девицами занималась все больше Арина; впрочем, и они с заготовками тоже немало потрудились. Сама Арина после пожара вроде как немного успокоилась, во всяком случае, былое напряжение ее отпустило, перестало терзать столь остро. Да и некогда терзаться – не только телесная усталость одолевала, но и голова все время занята. А уж после совета с Филимоном тем паче забот и мыслей добавилось, совершенно новых, доселе неведомых. Но все равно где-то внутри, глубоко спрятанное, осталось жуткое предчувствие, в котором она и сама себе боялась признаться.
Вечерами молодая наставница теперь частенько заговаривала с Дудариком про Андрея. Парнишка сам с удовольствием на такие разговоры отзывался и тянулся к ней; и с ее сестренками сдружился, даром что мальчишка и старше, но опекал их, словно своих. Он вообще в младшем девичьем десятке частенько вертелся, тем более что и Рада там к месту пришлась, хотя все еще робела и обвыкалась медленно, но стала заметно спокойнее и уже не шарахалась в сторону, когда мимо нее отроки или мужи проходили. В крепости про ее страх все знали и старались разговаривать с девчушкой ласково.
Но, слава богу, никакое ожидание не длится вечно. Наконец-то пришло известие: сотня возвращается! Принесли его гонцы от Аристарха. Трое ратнинских отроков, из тех, кого по молодости лет в поход еще не взяли, примчались верхами из Ратного и привезли для Анны от старосты бересту с наказом. Аристарх писал, чтобы боярыня оставила в крепости только дежурный десяток и ему в помощь, кого сама сочтет нужным, и, не мешкая, отправила к болоту оставшуюся полусотню вместе с отроками купеческого набора. Да чтобы не пешком тащились, а взяли с собой все телеги, какие только найдутся – Аристарх и лошадей для этого с гонцами прислал; видать, богатую добычу в походе воины захватили, во вьюках не перевезти.
В крепости уже знали, что с помощью заболотных христиан найден удобный брод – им люди Журавля сами при нужде пользовались. Переправить добычу, раненых и полон труда не составит, но все равно хлопот предстоит много, ничьи руки лишними не окажутся, а купеческим сыновьям так и вовсе дополнительное учение получится. Анна, как и все в крепости, обрадованная тем, что бои, похоже, окончились и самое страшное миновало, поспешила выполнить распоряжение старосты.
Расспрашивать гонцов о новостях боярыне и в голову не пришло – не стал бы Аристарх откровенничать с мальчишками. Только парни и сами оказались не промах и просто-напросто подслушали разговоры старших, ну, и не похвастаться своей осведомленностью не могли. В слушатели им достался, правда, один Прошка, да и времени на разговоры не хватало – только пока коней запрягали, а уж с кем он потом поделился, никто и дознаваться не стал. Известие о тяжелом ранении Андрея Немого, когда он заслонил от стрел Мишаню, да о том, что и старшину Младшей стражи самого зацепило, пока он своего спасителя из-под коня вытаскивал, все равно пошло гулять по крепости и в конце концов достигло ушей Дударика. Мальчишка, искренне привязанный к Андрею, расстроился не на шутку и тут же помчался на поиски Арины. Нашел он ее на дальнем конце острова, где на мягкой травке девчонок учили обороняться от нападения лихих людей. Дело шло к ужину, и Арина как раз собиралась уводить своих подопечных. Запыхавшийся Дударик, с трудом сдерживая слезы, прямо с ходу и выложил молодой наставнице, что дядька Андрей помирает, говорят, без памяти лежит тяжелораненый, то ли довезут его, то ли нет – неведомо.
Арина спокойно выслушала его, ровным голосом велела Машке построить десяток и вести в девичью, а сама, как была на занятиях в широченных портах, рванула бегом на посад. Там возле почти готового дома (даже влазины[10] уже провели, хоть стройка вокруг еще продолжалась) стояла в загоне кобыла Ласка, и можно, не теряя времени, оседлать ее и лететь к Андрею.
Но Арина и до строящейся крепости не успела добежать, как неожиданно ей наперерез выскочила Ульяна. Начальница над михайловскими прачками как раз бани протапливала, когда Дударик на бегу крикнул ей про ранение Андрея. Той и гадать не пришлось, куда может нестись со всех ног молодая наставница. Вот и поспешила перехватить, чтобы младшая подруга с размаху да по незнанию не попала в беду. Заступила дорогу и рявкнула не хуже Анны:
– Куда? Стой!
Арина опешила: от кого-кого, но от Ульяны ничего подобного не то что не ожидала – представить себе не могла, что та вообще в состоянии голос повысить. Жена обозного старшины даже с холопками всегда говорила хоть и строго, но тихо, словно речка журчала, а тут… Но и Арину остановить сейчас было не так-то просто:
– Пусти! К Андрею я! – у нее сейчас одно в голове вертелось – успеть! Досадуя на неожиданную задержку и недоумевая, почему так гневается Ульяна, поспешно и сбивчиво попыталась объяснить то, что самой казалось очевидным и единственно правильным. – Я к нему! Понимаешь? Туда! Да пусти же!
Запыхавшаяся Арина хватала ртом воздух, в отчаянии чувствуя, что драгоценные мгновения утекают безвозвратно: вот сейчас она уже могла бы Ласку седлать… сейчас бы уже по лесу мчалась…
Рванулась было вперед, но Ульяна держала крепко и продолжала что-то сердито выговаривать.
– Куда рвешься? Сейчас уйдешь – навсегда себе обратную дорогу отрежешь! Не примут тебя обратно и не простят. Сам же Андрей и не простит! Ты ведь предаешь его!
Словно кипятком в лицо плеснула… Арина впервые в жизни не могла подобрать слов, чтобы втолковать Ульяне то, что чувствовала. Предать?! Она же, наоборот, предательством почитала тут оставаться, когда все в ней туда рвалось, к нему… Ведь ни слова не говорила, когда он в поход уходил. А сейчас ее черед за него биться.
Оглядевшись по сторонам и прикрикнув на холопок, которые отвлеклись от стирки и с любопытством глазели на спорящих женщин, Ульяна ухватила Арину за рукав и потащила к бане. В предбаннике толкнула молодую наставницу к лавке, притворила дверь и встала перед ней, загораживая выход – мало ли, не усидит, опять рванется бежать. Молодая, ретивая, и не догонишь ее – а потом хлопот не оберешься. Лучше уж здесь, без посторонних глаз втолковать, как расцениваются подобные поступки в воинском поселении.
Арина же слушала и приходила в ужас от осознания того, что на столь естественный для нее порыв – броситься навстречу любимому – можно взглянуть совсем иначе. Она-то считала, что своеволие иной раз оправдано. Ну, уж хоть бабы-то должны ее понять! А выходит, для других это в лучшем случае представляется блажью вздорной дуры.
– Твое место здесь! – убеждала Ульяна. – Ты наставница, вот и занимайся девками. Ежели каждая дуреха по своему разумению поступать станет, что получится? Не только ратники воинский порядок во всем блюдут, но и мы тоже! Тебе ведь не зря говорили, что не всякая воину в жены годится. Если сейчас не послушаешься, то изгоем станешь. Ну, или на выселки тебя отправят, всеобщим посмешищем. Тебе, почитай, как мужу, доверие оказали, а ты, словно девчонка безмозглая, все бросить хочешь? Ради чего? Ради прихоти своей?! Ты же о себе сейчас думаешь – это
Ошарашенная таким непривычным напором всегда уравновешенной Ульяны, Арина не могла найти нужных слов. А Ульяна все говорила и говорила, но теперь уже мягче, спокойнее:
– Ты так и не поняла до сих пор, где живешь. Наши ратники муравейник разворошили, соседей кровью умыли. Тем есть за что мстить! А ты отсюда сбежишь – кто на твое место встанет? Ну, подумай сама, Аринушка, сколь нас тут в крепости осталось? Ну, кто стены-то оборонять станет? Прокоп с Филимоном, что ли? Девки с самострелами да ты со своим луком. На девок-то надежда слабая, им пример нужен, а тебе уже приходилось по людям стрелять. Нет, коли понадобится, и мы с Веркой кипяток на стены сможем таскать да татям на головы горшки опрокидывать… Да и стены у нас пока, сама знаешь – без слез не взглянешь, правильно Тит давеча Сучку выговаривал… Про Анну Павловну уж и не говорю – она тут за всех отвечает; ты ей первая помощница, а коли уедешь, ей и вовсе разорваться.
Голос Ульяны журчал, постепенно вымывая тоскливую муть, освобождая от ужаса и неодолимого желания что-то делать – неважно что, но делать. Вместо них приходило понимание: да, ее место здесь, в крепости. И не из-за страха перед неизбежным наказанием – рассказывали ей, как в Ратном казнят проспавших врага дозорных или воинов, сбежавших от боя. Оказывается, такие вроде бы понятные слова «стать здесь своей» включали в себя, помимо всего прочего, еще и это: «Правила наши кровью писаны, и несоблюдение их кровью для всех оборачивается». Значит, сцепи зубы, запихни свой страх… куда хочешь, лишь бы не мешал, и делай, что должно.