Евгений Красницкий – Бабы строем не воюют (страница 52)
Проняло!!! Даже не поднимая глаз на собеседников, только по мертвой тишине и отсутствию всякого движения Анна уловила: Филимон и Арина смотрят на нее, как на диво дивное – так же, как она в свое время смотрела на сына, впервые увидев его за умственной работой.
– Случился у меня намедни разговор с Аристархом Семенычем, – теперь речь полилась легко, и голос звучал так, как надо, спокойно и уверенно. – Раскрыл он мне глаза на то, о чем я сама помыслить не догадалась… – Признание в своем неразумении далось легко, будто само собой, без всяких опасений, что собеседники что-то там не то подумают. – Поведал же он мне вот что: не на ровном месте наша Академия создана, не впервые. Учили и раньше отроков и девиц, забирая их из дому на какое-то время. Учили всех одинаково. После от того обычая отказались, ибо языческий он. Однако по прошествии времени поняли, что учеба в семьях получается у кого-то лучше, у кого-то хуже, а случается – и вовсе плохо, и решили старый обычай возродить, но в новом виде. Для того тут и Младшая стража, и девичий десяток, и крепость, в которую молодежь для учебы из дому уводят. Похоже на прежние времена, только ныне мы это обучение под сенью православной веры устраиваем.
Анна оглядела собеседников. Филимон сидел спокойно, на лице никаких особых чувств – просто слушал. Арина же подалась вперед, забыв о зажатой в пальцах, так и не надкушенной заедке, вся превратилась в слух. И неудивительно: перед ней сейчас открывалась еще одна тайна жизни воинского поселения.
– Сказанное я поняла, – продолжила после паузы Анна, – и душой приняла, и посчитала правильным. Однако и трудность для себя узрела великую, потому и призвала вас, Филимон Савич и Арина Игнатовна, на совет.
– И в чем же трудность сия, Аню… Анна Павловна?
– Отроков-то у нас учат те, кто еще и старое учение помнит. Вот ты, хотя бы, дядька Филимон. Небось, и сам через то учение прошел?
– Ну… гм, было дело.
– А девиц кому учить? Умудренных старух в Ратном-то не осталось, а бабы, что постарше, прежнее учение уже не помнят и в наставницы не годятся.
– Это с чего ж ты взяла, что не годятся?
– А иначе мне Корней или Аристарх хоть одну-две назвали бы или просто прислали бы в крепость, как тебя, Тита, Прокопа, Макара. Однако ж не назвали и не прислали. Или, может, ты кого-то из ратнинских баб, в наставницы годных, назовешь?
– Гм… вот, значит, как ты повернула… А вот и не скажу сразу, может, и есть такие. Надо же понять сначала, чему учить, а потом уже и решать, кто учить сможет.
– Не получается, дядька Филимон! Не знаю я, чему здесь девиц старухи прежде учили, я же пришлая. Даже не знаю, кого и спрашивать об этом. То есть мне, конечно, известно, кто из баб пришлые, а кто природные ратнинские, да только… как-то не вижу я среди этих природных наставниц. Вроде бы и всех перебрала, а не вижу.
– Ну и неудивительно, что не видишь, – Филимон сбросил руки со столешницы себе на колени, примолк и, совершенно неожиданно для Анны, пригорюнился. – Съедает обыденность бабьи способности, съедает без остатка. Иная в молодости пела изрядно, другая мастерством каким-нибудь всех изумляла, третья… да мало ли искусниц разных по молодости бывает. А годы прошли… Хлопоты, дети, муж, хозяйство – глядь, и нет уже прежней искусницы – баба и баба… Как все. Жизнь… она такая… – Филимон вздохнул, вспоминая о чем-то навеки ушедшем. – А мужи… Чему они в… гм, в воинской слободе обучались, в том и новиками совершенствуются, а после, заматерев, сыновей потихоньку учат, а потом и новиков. Кто-то, высот воинского искусства достигнув, и зрелых воинов поучает, и молодых десятников. В общем, почитай, всю жизнь все тем же занимается.
Старый воин говорил не спеша, уверенно, как будто высказывал давно обдуманное… пожалуй, даже и выстраданное:
– Нет, и мужей тоже обыденность к земле гнет, очень немногие, как Корней, над ней воспарить способны, но так, как баб, их не засасывает. Хотя, есть, конечно, и такие – обозники, скажем, вовсе уж беспутные или те, кто слишком хозяйством увлекается да службой начинает тяготиться. Но баб жизнь укатывает га-араздо сильнее, с мужами и сравнивать нечего. Съедает обыденность баб, Аннушка, съедает.
– Ну, вот потому-то я и не могу…
– Да погоди ты! – Филимон досадливо отмахнулся. – Ты вон хотя бы на Ульяну глянь. Как преобразилась баба в крепости! Не узнать! Оживилась, помолодела даже! Откуда что и взялось-то? Глянешь на такую вот бывшую обозницу и поймешь: не у всех баб дар, которым в молодости народ удивляла, угас, тлеют, тлеют угольки под пеплом обыденности! Раздуешь ненароком, и такое откроется! А ты: «Не могу». Не можешь, потому как не видишь тех угольков, а вот Добродея, царствие ей небесное, прозревала. И другие старухи… Эх, так тебя… а старух-то у нас и не осталось! Вот ведь…
– К тому и речь веду.
– Да понял я! Ну, и надумала чего? Или только заботу свою обсказать нас позвала?
– А скажи, Филимон Савич, – неожиданно подала голос Арина, – что же с тем ратником потом стало?
– С каким ратником?
– Ну, с тем, который зиму с детишками на хуторе пережил.
– А-а… Да ничего особенного. Гм, ратник и ратник… дальше жить стал, как все.
– Как все? Неужто на нем та зима потом никак не сказалась?
– А как сказаться-то? – удивился Филимон. – Ну, спас детишек, ну похвала ему за то была, а чего еще-то?
– Да я не про похвалу, – принялась терпеливо растолковывать Арина. – Как он потом-то жил? Ну, я не знаю… Может, жене с ним потом трудно пришлось, потому что он в бабьих делах лучше других понимал да указывал или попрекал… или же в воинском деле… ну, не то чтобы обабился, но менее тверд сделался… или еще чего. Я к чему спрашиваю, – заторопилась молодая вдова, заметив, что Филимон уже открыл рот для того, чтобы прервать ее. – Ведь он совсем молодым был, значит, недавно из воинского учения. И вот так вышло, что из сугубо мужеского бытия в бабьи заботы… ну, как в прорубь ухнул. Разница-то какая, да вдруг, неожиданно. Неужто все так бесследно и прошло?
– Гм… да… Вот, значит, как, – Филимон поскреб в бороде. – Да нет, не обабился и твердости воинской не утратил. Я бы даже сказал, что наоборот. Десятником стал со временем, да и поболее, чем простым десятником: когда сотнику приходилось куда-то два или три десятка отдельно послать, его старшим ставили. В сотне тогда народу хватало, мог бы, наверное, и полусотником сделаться.
И с женой тоже… тут ты и вовсе пальцем в небо попала. От того, что муж тяготы бабьей стези понимает, совместной любви только польза. Хорошо они жили, аж семерых детей вырастили. Хотите верьте, хотите нет, а за тридцать с лишним годов он на жену ни разу руки не поднял, да и ссорились не часто и не сильно… – Лицо у Филимона стало удивленным. – Хм-м, знаешь, бабонька, а ведь права ты – сказалась на нем та зима, еще как сказалась, но не в худшую, а в лучшую сторону. Почитай, последующая жизнь ему наградой за спасение детишек стала… Ну, не вся, но большой кусок жизни.
– Не вся? А что приключилось-то?
– Схоронил он жену… болезнь какая-то, лекарка не справилась. Так честно и призналась: готовься, мол, до осени не дотянет. Так и угасла…
– А потом?
– А что потом? Нету в сотне больше того ратника. Убили его в бою.
В кабинете разлилась тишина. Филимон сидел нахохлившись, и чувствовалось, что мыслями он сейчас витает где-то далеко. Арина тоже уставилась в стол и, видимо, сама того не замечая, крошила в пальцах маленький кренделек, от которого так и не откусила.
Собраться-то Анна собралась, и голос тверд был, а сказала вовсе не то, что задумала:
– А ты, дядька Филимон, видать, с тем ратником дружил?
– Угу… дружил.
– И бесед у вас с ним о бабьей доле много было…
– С чего ты взяла?
– Ну, как же… видно же… ты так женщин понимаешь и всякие…
– Дура ты, Анюта, хоть и боярыня! Баб понять нельзя! – неожиданно рявкнул Филимон и добавил уже спокойнее: – Они и сами себя не понимают.
Анна вздернулась, собираясь возмутиться, но привычно окоротила себя. А потом Филимон ошеломил, будто обухом по голове:
– Женщин не понимать – их любить надо! Всех! За то, что они женщины. Всех до одной сначала любить, а потом… Ну, всякие вы бываете: и дуры непроходимые, и язвы зловредные, и неумехи косорукие и… всякие, одним словом. Но это – потом, а сначала вы женщины, кои любви, ласки и сочувствия достойны по сути своей, от рождения и до последнего мига! Вот так! Тогда и понимать ничего не нужно – само все понятно. Тогда и зла на вас меньше бывает, тогда и правоту вашу видно становится, тогда и помочь вам, защитить или просто приятное сделать, слово доброе сказать – в радость.