Евгений Красницкий – Бабы строем не воюют (страница 54)
– Вот сказал бы мне кто весной, что я сама, по своему желанию буду поздно вечером рваться на кухню, чтобы с бабами посудачить… Я бы и смеяться не стала – кто ж над убогими смеется? За день на той кухне натопчешься, наслушаешься, что зудят снохи, огуляй их бугай… Нет, иногда я им и отвечала… ла-асково так, душевно…
На этих словах ее слушательницы захмыкали: что в Веркином понятии значит «ласково», все хорошо себе представляли, но бойкую бабу такое недоверие не смутило. Она, не вставая, привычно утвердила кулаки на боках:
– А что? Я ж не свекрови оговаривалась, а только снохам. А то, ишь, хозяйками себя почуяли. Раньше времени!
О неурядицах в семье покойного ратника Кирьяна – отца Макара – население крепости узнало во всех подробностях чуть ли не со дня появления там Верки. Нисколько не смущаясь, она вываливала все новые и новые подробности своих взаимоотношений с братьями мужа и их женами всем, кто имел неосторожность попасться ей на глаза. Правда, деверей, не говоря уж о свекрови, она благоразумно не хаяла, ограничиваясь снохами.
– Ну, где же это видано, бабоньки? При живой свекрови за место большухи чуть не драку затевать?! Ну и что, что она после морового поветрия так и не оправилась, почитай, все время лежит? Ну, потихоньку бы разобрались между собой, нет – разорались! «Мой Карп – старший сын, значит, мне и быть большухой!» – «Вот еще! Ты младше меня!» – умела Верка передразнивать других, бывало, бабы у колодца со смеху покатывались, до того похоже получалось. Но сейчас она только сплюнула с досады. – Тьфу! А свекровь-то все слышит… будто заживо ее хоронят. И мужей своих перессорили… Ну, дуры, одно слово.
– Вер, а что это ты про чудные дела в крепости сказала? – не желая в который выслушивать про надоевшую всем до полусмерти Веркину злосчастную родню, Вея вернулась к началу разговора.
– Ну так я и говорю: в Ратном-то и слыхом не слыхивали, чтоб бабы так сумерничали, не заведены у нас такие вот бабьи посиделки, так ведь? – ожидая подтверждения, Верка требовательно уставилась на Ульяну, и той ничего не оставалось делать, как кивнуть. – Это пока в девках, с подружками собираются. Ну, они по молодости все больше хихикают да песни поют, с парнями перемигиваются. А как вышла замуж – все, отрезало. Каждая своими заботами занята, в своем доме хлопочет… Свои беды избывает… Добродея жива была – все видела, про всех знала. И помогала многим – ее ведь даже мужи слушались. А сейчас… – махнув с досады рукой, в которой была зажата кружка, разошедшаяся баба выплеснула недопитый взвар. Ладно хоть, ни на кого не попала, только пол забрызгала. Ойкнула и виновато глянула на Плаву. Та только хмыкнула:
– Хорошо, не горшок держишь. Потом вытрешь, перед уходом, сейчас договаривай уж.
Арина невольно закусила губу при упоминании Добродеи. Хоть и понимала, что права Настена – за всю общину Добродея переживала, но одно дело умом понимать, а другое, когда оно вот так тебя касается… Михайла-то тоже ей про отца Геронтия объяснил, что он о благе Дубравного пекся, но любить она попа больше не стала. Вот и Добродею эту их – тоже.
От этих раздумий Арину отвлекла Вея.
– Про вашу Добродею мне много рассказывали, только я и другое слышала, – подмигнула она Верке. – Говорят, ты вместо нее однажды…
– А-а, да, было дело… Ой, да ну ее, от греха подальше! – Верка отставила кружку, утвердила локти на столе, подперла кулаками подбородок и приподняла брови в изумлении. – Знаете, бабоньки, вспоминаю и сама себе не верю. Чтобы я да с Варькой заодно? А ведь случилось же! Чудны дела твои, Господи!
– С Варварой? С той самой, которая на меня тогда у лавки?.. – Арина удивилась не меньше рассказчицы. – Ты же говорила вроде, что вы с ней не ладите?
– Ну, «не ладим» – это ты ласково. Мы с ней, чтоб ты знала, друг дружку терпеть не можем, чуть не с детства… есть за что. Только в тот раз я ее от души поддержала, да. И не жалею.
– Да что случилось-то, Вер? – нетерпеливо спросила Анна. – Хватит уж туману напускать, говори, коли начала.
Все так же не снимая подбородка с кулаков, Верка повела глазами по сторонам, убедилась, что ее готовы слушать, и приступила:
– Значит, так… Как-то раз иду я это по проулку… Как раз к колодцу и шла…
История эта потрясла тогда все село; правда, бурные события, связанные с разорением Куньего городища и восстановлением Корнеева сотничества, сначала заслонили ее, а потом и вовсе заставили забыть. И сейчас Верка, довольная, что представился случай напомнить о своем участии в таком необычном деле, с наслаждением просветила новых благодарных слушателей. Тогда она и предположить не могла, что обычное ее любопытство и неугомонность приведут к хоть и временному, но перемирию с Варварой.
Когда Говоруха издалека увидела, как язва Варька в дальнем конце проулка проворно ныряет в приоткрытую чужую калитку, то не удержалась и сама свернула вслед за своей извечной соперницей в тот же проулок, где ей, правду сказать, совершенно нечего было делать. Единственное, что пришло ей тогда на ум: Варька Чумиха, известная проныра, узрела что-то столь любопытное, что рискнула тайком пробраться на чужую усадьбу, подслушивать или подглядывать. А зачем иначе в дальнюю калитку тишком лезет, а не в ворота, как все добрые люди ходят? Оно бы ей и ближе от своей усадьбы, между прочим…
Упустить представившийся случай Верка никак не могла. Во-первых, коли Варька туда поперлась вот так внаглую, стало быть, и впрямь что-то эдакое происходит; а во-вторых, воспользовавшись этим, можно и самой узнать-подслушать что-то новенькое, и вечную соперницу уесть и ославить – мол, вот же заноза! Нос сует в чужой дом, а она, Верка, и полезла-то едино из чувства справедливости – непотребства какого не допустить…
И правда, еще на подходе Говоруха услышала раскаты замечательного скандала, доносившегося из-за тына, и поднажала. В так и не прикрытую калитку она ворвалась, уже не таясь, с коромыслом аки копьем наперевес – в одной руке и ведрами – в другой. И неожиданно обнаружила, что крик и шум доносятся из двух разных мест. Откуда-то из-за дома – голоса здешних баб, а из притулившегося в уголке заднего двора покосившегося сенного сарая – раскатистые Варькины проклятия, да такие, что у иных ратников уши бы в трубочку свернулись. Верка замерла на месте, решая, куда в первую очередь следует метнуться, да тут дверь сарая распахнулась от пинка, и в проеме показался обширный Варькин зад. Чумиха, пыхтя, пятилась и что-то волокла. При этом она, не снижая голоса, продолжала поносить здешних хозяев, с завидной выдумкой применяя все известные ругательства и рожая на ходу новые.
– Вот ведь баба чумовая, – завистливо вздохнула Верка, – это ж надо так уметь! К ее словам даже Корней, бывает, прислушивается! Оно и неудивительно, ей же за двоих ругаться приходится: сам-то Чума, ежели что, почти ничего сказать и не успевает, у него кулак впереди слов летит. Но таких речей я до сих пор от нее и не слыхала, огуляй ее бугай! Сейчас уж всего и не повторю, но дристогрызихами мы с ней этих дур потом до-о-олгонько у колодца величали! Так и прилипло…
– Ах вот ты про кого! – заулыбалась Вея. – А я-то слышала да дивилась – чего их так…
– Да вот так! А неча… – тут рассказчица примолкла, перевела дух, налила себе взвару и выпила на этот раз все. Оглянулась на Плаву, показала ей перевернутую вверх дном кружку – дескать, смотри, пустая. Та только рукой махнула:
– Давай дальше! Не томи душу, зараза языкатая!
– Да че ты опять у печки, как сверчок, притулилась? Иди к нам, щас самое интересное расскажу! – Верка приглашающе махнула рукой, подвинулась на скамейке, освобождая место для старшей стряпухи. – Давай-давай, иди сюда, а то на всех оборачиваться – я себе шею отверчу.
Дождавшись, пока Плава нехотя устроится рядом с ней, Верка не стала больше тянуть.
– В общем, повернулась Варька, гляжу, а у нее на руках Палашка, молодуха ихняя, только осенью за младшего сына замуж вышла. Чумиха ее еле держит, того и гляди, уронит. Увидела меня, как рявкнет: «Чего стоишь, помогай!» Я до того обалдела, что подскочила, руки подставила, подхватила с ней на пару. Смотрю, батюшки-светы, а у бабоньки на шее веревка! Ну, думаю, довела Варька, щас я ее… А эта корова пыхтит и мои слова с языка снимает: «Ну, я им щас всем… довели бабу!»
Тут уж Верке стало не до того, чтобы старые счеты сводить – Палашку-то Варька в самый последний момент успела подхватить да веревку обрезать, а то бы не миновать беды. То, что в этой семье старшие снохи изводили младшую почитай с первого дня, все и раньше догадывались. Та вроде и не жаловалась, но разве в селе что-то утаишь от соседей? Правда, того, что дело так далеко зайдет, не ожидали…
Молодуху эту взяли где-то у лесовиков, увозом, но потом, на радость отцу Михаилу, окрестили Пелагеей, и родне выкуп заплатили, как положено, никто в обиде не остался. Уж из каких соображений исходил при этом глава семьи – неведомо, но женам старших сыновей, как нарочно – всем ратнинским, да еще и родне между собой, такой выбор пришелся не по нутру: они прочили и младшему брату пристроить в жены какую-то свою девку. Вот и принялись вымещать свое разочарование от несбывшихся надежд на несчастной Палашке.