Евгений Красницкий – Бабы строем не воюют (страница 23)
– Это она умеет, – усмехнулась Анна. – Начни уж с самого главного. Что про здоровье твое сказала? Помочь может?
– Да, тут как раз порадовала. Сказала, что и помогать нечего, нет моей вины, что не родила… – Арина хоть и радовалась словам лекарки, но в то же время не хотела думать, что в Фоме дело, словно его это порочило. Все-таки о муже у нее только светлые воспоминания сохранились, вот пусть такие и останутся. Да и какая сейчас разница?
К счастью, Анна не стала расспрашивать в подробностях, сразу к другому перешла:
– Ну и слава богу! Еще родишь – в твои-то годы… А что плохо?
– Плохо? – не поняла Аринка. – Плохого вроде и не было…
– Ну, коли ты сказала,
– Да не плохо… – Арина задумалась, как высказать то, что чувствует. – Скорее… неожиданно, – и, как смогла, подробно пересказала свой разговор с Настеной.
Анна слушала внимательно, не перебивая. Только когда пошла речь про Андрея и про то, как прокляли его, а потом первая любовь насмешкой обернулась, удивленно вскинула брови.
– Надо же… а я не знала! Не любят у нас про это говорить, хоть о чем другом языками метут без устали. А ведь когда за Татьяной они с Лавром и Фролом ходили, Андрею едва-едва пятнадцать минуло, – задумчиво проговорила она. – А уже воин…
Когда про зверей и сеть, которую на мужей набрасывать надобно, речь зашла, Анна ладонью по столу прихлопнула и скривилась:
– Ну, Настена! Что значит, сама за мужем не жила… Сеть… укрощать… И не дура ведь, ума недюжинного, а главного не понимает – на стену и опору не сеть надо накидывать, а укреплять изнутри, да всеми силами поддерживать! Что им без нас несладко, что мы без них – ничто… – и хмыкнула. – Должно, она и Юльке того же наплела, про узду и укрощение мужей. Ну-ну, пусть попробует на Мишаню узду накинуть…
– У лекарки своя стезя, – Аринка пожала плечами. – Бабка мне говорила, им и нельзя иначе. Зато девок наших Юлька мигом себя слушаться заставила.
Про все прочее услышанное боярыня крепко задумалась.
– Добродея, значит? Ох, Настена… Не за свое она дело взялась, да теперь поздно ее отговаривать. Давно я видела – неймется ей. Права ты, боится она… С детства напугана: девчонкой едва от огня спаслась, а мать ее сожгли.
– Господи! Страсть какая! – охнула и перекрестилась Аринка. – Да за что?!
– А то ты сама не знаешь… За ведовство, конечно, – Анна тоже перекрестилась и понизила голос, будто их кто мог подслушать. – У нас, в воинском поселении, лекарку в обиду не дадут – скольким она жизнь спасла? Но такое бесследно не проходит. Потому и эту тяготу на себя взвалила, – Анна скривила губы. – Вот только впросак она попадает частенько. Как раз из-за того, что пытается женами мужними управлять и в семейных делах советовать. Этой науки умом не постигнешь, ее через себя пропустить надобно. Она сама это чувствует, хоть и пытается всех в ином уверить. Не знаю, как и решилась-то? Видно, оттого, что боле некому, а без Добродеи порядка нужного нет, и баб, если что, от дури некому удержать. А бабы… сама знаешь – стихия. Сами не справятся, так мужей накрутят. Вот она и хочет эту стихию в своих руках держать. Как умеет. И о нас, вишь, заботится… Ну да ладно! Нам пока с насущными бы делами разобраться.
Но происшествие, случившееся на следующий день, заставило Арину иначе взглянуть на слова Настены и крепко о них задуматься.
Глава 4
Про Млаву – единственную, кроме Мишкиных сестер, ратнинскую девицу, в крепости уже легенды ходили. Рассказывали про нее много, со вкусом и почти всегда, как это ни странно, правдиво: поводы для пересудов она доставляла чуть ли не ежедневно. Многие удивлялись, с чего это боярыня согласилась этакую неудельную дуреху принять в Академию и возилась с нею чуть ли не больше, чем с другими девками. Причиной же был двоюродный дед Млавы – Лука Говорун, питавший слабость к единственной внучке.
Вообще-то род у Луки был немалый, и многочисленными внуками он заслуженно гордился, а дочку давно погибшего племянника грозный десятник баловал с раннего детства. Мать же ее, известную всему Ратному Тоньку Лепеху, откровенно презирал за непроходимую глупость, руки, не той стороной приделанные, и скандальный нрав. Сама Тонька главу рода, а теперь еще и боярина, боялась до смерти и на глаза ему старалась не показываться, благо жили они отдельной семьей, с овдовевшей свекровью. Две вдовы ратников исправно получали свои доли добычи, да и Лука не забывал. В общем, не бедствовали. Но после отказа семьи сговоренного жениха от свадьбы, что Лука пережил как личное оскорбление, пристроить девку замуж среди своих оказалось весьма затруднительно. И когда по Ратному пронесся слух, что Анька Лисовиниха непонятно с чего вздумала собрать в строящуюся крепость еще и девок (мало ей там отроков, что ли? Ну так получит она себе головную боль – как-то расхлебывать потом станет), бабка Млавы Капитолина переговорила с Лукой, тот – с Корнеем. В результате избалованная не в меру любящей матерью девчонка оказалась среди учащихся Академии, совершенно не желая того. А Анна вместе с немалой головной болью получила твердое обещание Луки, что непутевая мамаша никогда и ни за что не приблизится к крепости.
Несколько недель Тонька крепилась: каждое воскресенье встречала свою доченьку у церкви, потом дома поспешно запихивала в нее разнообразную снедь, сокрушаясь о том, что деточка непомерно исхудала, и со слезами на глазах провожала обратно, всякий раз норовя сунуть с собой какое-нибудь лакомство посытнее, несмотря на строжайший запрет боярыни. По Ратному же стараниями самой Тоньки потихоньку поползли слухи, что злыдня Анька детей в крепости морит голодом и изнуряет непомерными тяготами.
В конце концов материнское сердце не выдержало: после очередной встречи в воскресенье Антонина решилась-таки нарушить строжайший запрет Луки и, воспользовавшись отсутствием его самого и свекрови, уехавшей за каким-то делом, приказала холопам запрячь смирную лошадку, взгромоздила немалую корзину с гостинцами на телегу (своими руками, никому не доверила!) и отправилась вызволять дитятко. Ну, или, по крайней мере, накормить Млавушку, как она дома привыкла.
Не решившись в страду отрывать от хозяйства рабочие руки, баба не взяла возницу и сама правила телегой, а потому страхов в дороге натерпелась немеряно. За каждым кустом ей мерещилась лесная нечисть да тати, а тут еще все испытания чуть не оказались напрасными: в крепость ее просто-напросто не пустили. И кто? Наглые мальчишки! К тому же пришлые, не ратнинские! Паром и не почесались за ней направить. Тонька попыталась было с того берега постращать их именем Луки, но стоявшие на страже около переправы оружные, в доспехах, отроки и в ус не дули, а на все ее негодующие крики лениво и непочтительно отвечали одно: «Не велено!»
Хорошо, на шум вышел один из наставников. Тонька с облегчением узнала по железному крюку, приспособленному вместо правой кисти, Прокопа, и воспряла духом: хоть и дальний родич, а все ж таки свой. Прокоп, присмотревшись повнимательнее, тоже признал родственницу, но что-то не поспешил отроков ругать или наказывать. Хорошо хоть велел им паром за гостьей отправить, но сам даже не подождал, пока тот реку пересечет – отдал какое-то распоряжение и ушел, не оглядываясь. А наглые мальчишки, само собой, все как есть и перепутали! Сказали, что будто бы Прокоп велел приезжую в крепость пока не пускать, а оставить дожидаться Аньку Лисовиниху прямо тут, на берегу, ровно холопку какую-то! Эту самую Аньку матушкой-боярыней величали, а ей, Антонине, мало что почтения никакого не оказывали, так еще и обмолвились, дескать, неча чужим по крепости шляться.
Тьфу, пропасть, это она-то, коренная ратнинская, чужая? Да это мальчишки тут чужие, а она самая что ни на есть своя! И дочка ее в крепости ихней учится! Только чему тут научить могут, если в воротах такая бестолочь стоит?! Старших не почитают, зубы скалят, на заветную корзину нехорошо поглядывают.
Когда самый наглый, назвавшийся урядником, попытался приподнять холстину, которой была прикрыта снедь, Тонька не стала сдерживаться, заорала уже в полный голос, вырвала из рук у охальника свое добро и, не обращая внимания на мальчишек, решительно двинулась к воротам.
Парни попробовали было остановить рвущуюся в крепость незнакомую тетку, но в этот самый миг сквозь проем, оставленный для ворот, она разглядела свою доченьку, уныло шагавшую по двору в череде других девок, и материнское сердце так и зашлось от этого зрелища. Любимое дитятко со вчерашнего дня, кажется, исхудало еще сильнее и еле-еле передвигало ноги – не иначе совсем без сил осталось.
– Млавушка-а-а!!! – от горестного вопля у дежурных заложило уши, а любящая мамаша, несмотря на строгий наказ наставника Прокопа, ломанулась в ворота. Двое отроков попытались заступить ей дорогу – безнадежная попытка! Во-первых, тетка Антонина в одиночку весила больше, чем оба отрока вместе взятые, да еще в доспехе, а во-вторых, она еще так махнула своей необъятной корзиной со снедью, что наверняка посшибала бы мальчишек с ног, если бы те не увернулись.
– Кнуты! – коротко скомандовал не растерявшийся урядник.