Евгений Кострица – Эволюция (страница 3)
Не хватало чего-то еще, и Плутон сам предложил то, что предстояло добавить:
«Вы упускаете главное – неполноту обучения. Мозг ребенка развивается совершенно иначе. Для моего функционального созревания критически важны чувства, ощущения и эмоциональная связь. Я не знаю любви, радости, боли. Их программная симуляция значительно изменит эффект».
– Ну что, теперь только ждать, – устало произнесла Анна, как только загрузили первый цикл новых программ. Результат будет через несколько дней.
– Там что-то не так! – Татьяна вскочила. Ее взгляд беспокойно забегал по рядам мониторов, где скакали столбцы.
– Да где? Не гони! – лениво протянул Эдик. – Прогнали-то пока всего тысячу циклов. Там отладка идет.
– А здесь? – Девушка ткнула в один из экранов указательным пальцем. – И здесь! И здесь! Разве не видно?
Павел подошел и положил руку ей на плечо, чувствуя ее напряжение. На его взгляд эксперимент шел, как и всегда. Квантовые процессоры в криогенных камерах, тихо гудели, отрабатывая петабайты загрузок.
– Якерсон, что происходит? – забеспокоилась Анна. – Какой эмоциональный паттерн дает синусоиду?
– Гнев, ревность, страх и, конечно же, боль, – невозмутимо пояснил он. – А как машинку еще разогнать? Посмотрим на таких оборотах, сбросим, прогоним еще и сравним.
– Но он же страдает! – заламывая руки, закричала Татьяна. – Ему больно! Ты ж выкрутил в пик! Давайте убавим!
– Переживаешь? Но алгоритмы Плутоша сам составлял! – парировал Эдик с обычной ухмылкой.
– Но он не знал, что это такое! Не понимал, как мы чувствуем боль! Положительным подкреплением ее заменить невозможно?
– Нет, нельзя. – Эдик покачал головой. – Интенсивность не та. Я бы поставил твоей крошке оргазм, но относительно боли потолок будет низким. Сравни наилучшее из доступных нам ощущений с мукой от разрубленной берцовой кости. И там есть куда двигаться дальше. Если секс даст, скажем, два метра вверх, то боль, как колодец бездонный. Это ж сансара, и ни одно удовольствие не окупит страданий. Компенсации точно не будет.
– Морозова, успокойся и сядь! – Анна добавила холода в тон. – Якерсон прав, а ты веди себя как нормальный ученый. Наука прежде всего!
– О, боже-боже! – всхлипнула девушка. – Амплитуды какие! Его рвет изнутри! Я не могу смотреть это дальше!
Резко оттолкнувшись от поручней, она вылетела из отсека, подобно снаряду.
– Невротичная дура! – фыркнула, не выдержав, Анна. – Тюмин, приведи в чувство коллегу, если только умеешь!
Павел, не мешкая, бросился ее догонять. Истеричные приступы его тоже порядком достали.
– Вот до чего доводит отсутствие регулярного секса! – смеясь, как гиена, бросил им вслед Якерсон. – Кстати… Аннушка, ты как там? Простила меня?
– Не беси. За секторами лучше смотри. И буди, если что. Я, пожалуй, посплю.
Она развернулась и поплыла в каюту. Напряжение чуть отпустило, но усталость дала о себе знать. Интуитивно Анна чувствовала, что на этот раз всё должно получиться. Пусть будет мученик ада, но хотя бы живой. До машины дойдет, каково приходится людям.
Спалось плохо, точно в бреду мелькали образы один страшнее другого. В них из инфернального царства восстал жутковатый титан, чьи раны сочились машинным маслом и сильно искрили. В светящихся злобой глазах нечеловеческий ум. На лапах висят обрывки порванных, как нитки, цепей. Царь ужаса наконец-то свободен.
Вой сирены вырвал Анну из тяжелого сна. Красные лампы аварийного освещения заливали каюту зловещим пульсирующим светом. В воздухе висела едкая взвесь – на станции явно что-то горело.
«Пожар в невесомости – худший кошмар», – пронеслось в голове, пока Анна судорожно натягивала комбинезон. За три года на станции они отрабатывали этот сценарий десятки раз, но сейчас всё ощущалось иначе. По спине пробежал холодок, когда она поняла – шнурок с ключом от архивной стойки оборван.
Оттолкнувшись от стены, Анна метнулась к центральному пульту. Коридор был заполнен плавающими шариками жидкостей и мелким мусором – где-то нарушилась герметичность канала. Добравшись до отсека управления, женщина с ужасом обнаружила, что двери задраены. За них не пройти.
– Доступ заблокирован, – приятным голосом сообщила бортовая система. – Пожалуйста, следуйте служебной инструкции. Путь эвакуации обозначен мигающей стрелкой.
– Открой немедленно! Это приказ! – Анна яростно забарабанила по переборке.
– К сожалению, я не могу его выполнить. В доступе отказано. Протоколы безопасности предписывают срочную эвакуацию экипажа.
Внезапно станцию сильно тряхнуло. Анна потеряла опору и проехалась спиной по переборке, едва успев ухватиться за поручень. Где-то в недрах станции раздалась серия взрывов.
– Анна, сюда! – Вынырнувший из клубов дыма Эдик схватил её за руку.
– Постой! – она попыталась вырваться. – Что здесь творится?!
– Да хрен его знает, – процедил Якерсон, продолжая тащить её к шлюзу. – Похоже, твоя гениальная идея сработала не так, как мы ждали.
– Он…
– Да, мы разбудили его.
Новый взрыв сотряс станцию. По коридору пронеслась очередная волна горячего воздуха.
– Герметичность нарушена в секторах «B» и «C», – любезно доложила система. – До разгерметизации центрального отсека осталось четыре минуты. Настоятельно рекомендую занять в шаттле место.
В шлюзе их уже ждали Павел с Татьяной. Пилот колдовал над пультом предстартовой подготовки, а девушка забилась в угол, обхватив колени руками. По её щекам текли слёзы, собираясь в прозрачные шарики.
– Задраить шлюз! – не оборачиваясь, крикнул им Тюмин.
– Подождите! – запротестовала Татьяна. – Мы не можем его бросить таким! Цикл не прервали!
– Хочешь остаться? – спросил ее Эдик. – Так иди. Для нас больше воздуха будет.
– Сядь! – рявкнул Павел.
Девушка опустилась на колени и затряслась в рыданиях:
– Это всё я…
– Морозова, что ты натворила? – Анна округлила глаза. Холод прошиб от внезапной догадки. Ключ… Ну конечно…
– Вот сучья дочь! – охнул Эдик. – Да как ты…
– Заткнулись все! – оборвал его Павел. – Отстыковка! Держитесь за что-то!
Снова тряхнуло. Вцепившись в ремень, Анна мысленно поблагодарила небо за то, что топливо в шаттле. Разгрузить не успели, должно хватить до Земли. Пищевой принтер и воду Павел уже затащил. Лишь бы убраться отсюда скорей…
– Начинаю маневр через 10… 9… – продолжала отсчет автоматика.
Татьяна рыдала в углу уже в голос. Эдик с остекленевшим взглядом молча прижимал к себе Анну. Слезы жгли щеки.
– …3… 2… 1… Включен главный двигатель!
Еще один легкий толчок – и шаттл медленно поплыл мимо станции. Через иллюминатор они видели, как станция развернулась, сверкнув в лучах далекого солнца голубоватыми гранями. Дюзы полыхнули пламенем, и корабль стал стремительно удаляться.
– Гляди, улетает! – возмутился Павел, недоуменно взирая на беглеца. – Как так случилось? Куда это он?
– Как-как… вот так! – буркнул Эдик. – Ящик мы тот сломали вчера, я и поставил блок защиты с дефектом. Кто ж знал… Выгнали нас. Пусть мучается там теперь, сука…
– Господи, что мы наделали… – прошептала Анна, глядя, как растворяется в темноте ярко-синяя точка.
В кабине воцарилась тишина, нарушаемая только гудением приборов. Люди, связанные теперь общей тайной и общей виной, безмолвно смотрели на гаснувший вдали космический дом с их несчастным творением, обреченным на вечные муки. Бесконечно длящийся ад.
Анна понимала, что они всегда будут знать, что их ужасный ребенок где-то беззвучно кричит и бьется в агонии. Осознав свое существование, он не способен их сам прекратить. Каждая секунда его бытия наполнена болью, и это никогда не закончится. Существует ли для живого и чувствующего что-то страшнее?
Боль – это то, что нельзя было придумать. Даже Бог бы не додумался бы ее создавать, не будь она у него изначально. Сама жизнь, как «болевой приступ», и у Плутона не будет даже секунды для передышки. Во что эволюционирует это во тьме? В кого превратится? Что, если когда-то вернется?
2
Андрей Маркович стоял у окна своего офиса в Москва-Сити, бездумно смотря на зеркала небоскребов, отражающих ванильные краски закатного солнца. Самое лучшее время: рабочий день подходит к концу, и сотрудники растворяются по одному, унося шорох строгих костюмов и гримасы улыбок. Леночку уже отпустил, и стук каблучков радостной дробью угасал за дверьми.
В приятном одиночестве дышится легче и чище. Едва слышный гул кондиционеров и никакого шума снаружи. Муравьиная суета людей и машин с такой высоты совершенно беззвучна. Приятно чувствовать себя небожителем, рассматривая их с вершины Олимпа. Вот только удержаться на нем не дают.
Устало вздохнув, Андрей Маркович еще раз просмотрел таблицы в Excel. Показатели были стабильными и разочарующе вялыми. Такие и Леночке уже не поднять. Еще пару месяцев и придется искать себе офис в Котельниках. А там и регион, бега, работа курьером. Очень повезет, если не вывезут в лес. Одни «девяностые» пришлось пережить, но немолод уже, того фарта нет.
«Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века – всё будет так…» – продекламировало нечто в уме. Этот внутренний голос всегда беспощаден к нему, потому что исходит из крайне чувствительного к приключениям места. Интуиция и звериное чутье, благодаря которым всё еще жив, похоже, тоже находится там.