Евгений Костин – Путеводитель колеблющихся по книге «Запад и Россия. Феноменология и смысл вражды» (страница 4)

Эта линеарность мышления человека европейской цивилизации была явно совмещена с некоторыми базовыми событиями, бывшими в прошлом, – во-первых, это эпоха античности, а во-вторых, зарождение христианства (для обыденного сознания – жизнь и смерть Христа). Иные, варварские народы не обладали такой обратной перспективой и поэтому с чистой совестью воспринимались их покорителями и колонизаторами именно как варвары, разрушить жизненный уклад и культуру которых не считалось за большой грех: они находились за пределами исторической парадигмы в ее европейском понимании.

Отсюда проистекает та жестокость и бессердечность, с какой народы «культурной» Европы, почти все, без исключения, осваивали земной шар за пределами христианской ойкумены. Португальцы, испанцы, итальянцы (венецианцы, генуэзцы), голландцы, англичане, в меньше степени французы, но и они приняли участие в этом процессе; все, кто имел выходы к морю, бешеным образом покоряли иной мир, забывая об особенностях и принципах гуманизма и человеколюбия, частично торжествовавших у них дома. Заметим, что в силу того, что с тех пор прошел относительно небольшой период времени (с точки зрения мировой истории), такого рода пренебрежительное отношение европейцев к «некультурным», ино-цивилизационным народам никуда не исчезло окончательно, оно просто ушло на второй план. Зверства англичан по отношению к населению Индии уже в XX веке говорят именно об этом. К слову сказать, Россия никогда не позволяла себе таких безобразных по античеловечности действий к ею покоренным народам, – по отношению к собственному – сколько угодно, но не к тем, кто оказался в пределах ее культурной ойкумены.

Наиболее откровенным проявлением этого, с позволения сказать, «мессианства» и «цивилизаторских» поползновений стала доктрина нацизма, уже и не стеснявшаяся в открытую подчищать авгиевы конюшни человечества, четко определяя, кому можно, а кому нельзя жить на земле. Да и уничтожение европейцами цивилизаций Южной Америки, разграбление тысячелетнего культурного (одновременно и материального) наследия народов Индии никуда не делись из мировой памяти глобального рода.

Таким образом, чувство и ощущение, а вместе с тем и понимание истории, начинается с четкой хронологической определенности и рефлексии над временем в сознании европейца. Знание того, что было, восприятие своей жизни как некоей длительности, и представление о том, что все имеет свой вектор развития, лежит в основе чувства времени, являющегося базой всякого исторического взгляда и подхода.

Однако социализация жизни человека через его профессиональные навыки, через структурирование жизни средневекового общества по распределению функциональных обязанностей между различными стратами социума для обеспечения жизнедеятельности всего организма, приводила к неизбежности появления представлений о том, что все совершающееся («все действительное – разумно», сформулирует Гегель) обладает смыслом и может быть сохранено, в том числе и с исторической точки зрения, внутри какого-то государственного образования.

Европа Средних веков – это конгломерат разнообразных княжеств, герцогств, других владений разного рода сюзеренами, но это был и гарант известного рода стабильности существования частных людей. Вместе с тем, историзм как часть мировоззрения отдельного человека вовсе не присущ подавляющему большинству людей, «участие» в истории отводилось на долю или же других персон – царей, королей, вождей, героев, или же на долю самой общности индивидов, собранных в княжество, владение, государство. Именно этим сущностям и полагалось пребывать в истории (или в том, что под этим мыслилось).

История была хроникой того, что случилось в тот или иной отрезок времени прежде всего с данной территорией, о которой идет речь, с государством и тем, кто его возглавлял. По большому счету такой подход сохранился до сегодняшнего дня. Более того, некоторые общецивилизационные вещи, которые гораздо больше влияют на громадное количество людей – открытие электричества, паровой тяги, двигателя внутреннего сгорания, новых химических элементов, радиации, изобретение самолетов, мобильной связи, полеты в космос, фотографирование Вселенной, проникновение в геном человека, управление ядерной энергией и многое-многое другое, что перечислить не хватит и целой книги – не воспринимается ни отдельным человеческим, ни общественным сознанием, как нечто историческое, то есть повлиявшее на эволюцию и развитие разумной жизни на земле, на самого человека и человечество.

Мы же остаемся в той же самой ситуации, в какой были Фукидид, Плутарх, Тацит, Полибий и другие, менее знаменитые историки – нас продолжает волновать, а кто именно будет управлять тем или иным государством, и почти не удивляет постоянная готовность практически всех государств к войне, к уничтожению себе подобных. И ничто из вышеперечисленных исторических достижений человечества не может повлиять на данный, без сомнения, примитивный исторический характер мышления человека, в первую очередь современных вождей.

Поэтому говорить о чувстве историзма современной глобальной цивилизации и не приходится, это одна из самых поразительных утопий в летописи человечества, которая роднит и объединяет человека египетских пирамид и владельца современного айфона.

[64–66]

1.1. «Пульсар» американской цивилизации

Любопытен феномен североамериканской цивилизации. Исторически созданная относительно недавно, эта цивилизация вырастала не на культурных основаниях автохтонного рода (ей это было ни к чему, так как она складывалась из людских ресурсов, принадлежащих к европейской цивилизации и автоматически получила право наследования западного типа культуры), но все же ею был добавлен крайне существенный момент самостоятельного цивилизационного творчества. Об этом написано немало; в рамках наших рассуждений добавим к этому всего лишь один тезис: у них был разрыв между почвой (нового материка) – географически и цивилизационно нетронутой, неизвестной, которую надо было осваивать и покорять почти как в древности – и утонченной культурой уже завершившегося периода Возрождения в Европе и начавшейся эпохой Просвещения. Этот контраст между почти примитивным, агрессивным освоением диких прерий, громадных просторов североамериканского континента и содержавшимся в индивидуальности всех этих покорителей Америки элементом уже состоявшейся западноевропейской цивилизационной модели – и стал основой развития цивилизации нового, на базе европейского, образца. Это присутствие старой цивилизации любопытным образом корректировалось несколько варварской с точки зрения европейской культуры избыточностью свободы поведения ее создателей, выступивших, как это ни парадоксально звучит, в облике нового человека – американца. Строго говоря, в начальный момент своего проявления североамериканская культура (слабые зачатки особой цивилизации) развивалась как химера, искаженное отражение высокой европейской культуры. В известной степени существует типологическое родство между североамериканской культурой и российским типом развития: и там и там были пропущены периоды Ренессанса с ее ведущим началом гуманизма и периодом поисков религиозного толка – процессы Реформации. Все это было получено в Штатах как бы в готовом виде, но была и существенная разница: не было процесса, не было исканий всего того, что формирует плоть культуры в ее прямом независимом выражении. Но то же самое мы наблюдаем и в России, в ее Средневековье. С одним только отличием: в России все же сформировался феномен русского человека с рядом определенных ментально-культурных и психологических особенностей.

Штаты вынуждены были создавать свое ответвление европейской цивилизации, чтобы впоследствии расширить ее содержание до более универсального понятия – западный тип цивилизации. Этот универсализм, какой и до сих пор определяет существенные стороны развития человечества, был осуществлен при помощи переноса целого ряда ценностей Европы на североамериканский континент и их накачки еще более развившейся субъектностью и индивидуализмом отдельного человека.

Изолировавшись в известной степени от остального мира условиями своего географического положения (как, впрочем, и Британия), Штаты стали играть роль катализатора мировых цивилизационных процессов, особенно в технологическом смысле, так как новый вспрыск индивидуализма человечеству был сделан именно через создание особой ментальности и поведенческого стереотипа человека в условиях Нового и Новейшего времени в американской цивилизации. Исторически и культурно у этого человека было меньше ограничивающих препятствий гуманистического и мировоззренческого толка, что позволило максимально убыстрять процессы социальных и экономических изменений. Это был этап как бы нового варварства, появление свежей крови в западной культуре, после чего она зажила обновленной жизнью.

Совершенно неудачно определение североамериканской цивилизации как «цивилизации моря» (С. Хантингтон), констатирующее ее известную отгороженность от других влиятельных и сильных соседей посредством громадных океанов. Оно не объясняет особую роль медиатора в мировых делах, какую Штаты приобретают с периода первой мировой войны, именно тогда, когда начинают пользоваться этой отгороженностью в полной мере. Отсутствие физического соприкосновения с другими народами (кроме как с Мексикой – южно-американской цивилизацией; о Канаде не будем говорить, так как это также часть североамериканской цивилизации) экономило время и другие усилия для собственного развития. Теснейший европейский котел народов, конечно, мог этому только завидовать. Таково же было и положение России, какая расположилась между кочевниками Востока, исламской ойкуменой с юга и собственно Европой с Запада.