Евгений Костин – Пушкин. Духовный путь поэта. Книга первая. Мысль и голос гения (страница 5)

Эту книгу, состоящую из двух частей, можно использовать в зависимости от предпочтений и интересов читателя. Первая – может служить известного рода сокращенным сводом писем и литературной критики поэта, наряду с его историческими изысканиями и наблюдениями над русским языком, над европейской культурой, рассуждениями о судьбе России. Добавленная к этой части подборка стихов и отрывков из поэм Пушкина выступает как художественный эквивалент рефлексий, подтверждает его исторические и философские подходы, нравственно-религиозные ценности, которые он обсуждал в переписке с друзьями и близкими ему людьми, отстаивал в литературно-критической и исторической деятельности.

Вторая часть книги носит более научный, концептуальный характер. В ней автор представляет свое понимание основных проблем и смыслов творчества поэта, среди которых читатель обнаружит главы: Явление Пушкина как выбор русской культурой своего пути развития; Пушкин и идентичность русской культуры; Пушкин, Россия, история; Пушкин как отражение стихии русской жизни; Русский ум Пушкина: структура метафоры и окончательное формирование национального образа мира; Пушкин и Чаадаев: к поискам «русского пути» в истории; Философско-эстетическая эволюция Пушкина: от европейского Просвещения к русскому Возрождению; Пушкин и Мандельштам: борьба за русское слово; Раскаяние и покаяние в духовном развитии поэта. Некоторые вопросы религиозного сознания Пушкина; Хронотоп пушкинской картины мира и другие.

Поэтому выбор за читателем, какую именно из частей книги предпочесть. Но главный интерес автора будет соблюден, так как он сосредоточен на привлечении внимания публики к самому имени Пушкина, к тем вопросам его творчества, которые, может быть, в силу традиции облекаются в несколько академический характер и поэтому стали не очень интересны широкому читателю.

Важный вопрос, кому конкретно предназначена эта книга. Первая ее часть, скорее всего, ориентирована на рядового читателя, которого не очень занимают вопросы литературоведческого или иного анализа творчества поэта; он желает еще раз прикоснуться к строкам Пушкина, ознакомиться с его письмами, историческими заметками, перечесть его стихи. Наверно, потенциальным читателем первой части будет и школьники старших классов, студенты первых курсов филологических специальностей.

Вторая часть может быть интересна исследователям русской литературы, русской культуры, в определенном отношении – философам. Хотя, как сам автор неоднократно убеждался на встречах с читателями своих книг, ведя с некоторыми из них переписку, многих из них интересуют сложные вопросы развития русской культуры, они горячо увлечены вопросами жизни и творчества одного из главных наших гениев – Пушкина.

И последнее, все тексты, принадлежащие перу А. С. Пушкина, цитируется по изданию: Полное собрание сочинений в десяти томах. Издание 3-е. М.: Издательство Академии наук СССР. 1962–1966. Они даются в книгах с «отбивкой» от края страницы.

Письма Пушкина

1816

27 марта 1816 г. П. А. Вяземскому. Из Царского Села в Москву.

Что сказать вам о нашем уединении? Никогда Лицей (или Ликей, только, ради Бога, не Лицея) не казался мне таким несносным, как в нынешнее время. Уверяю вас, что уединенье в самом деле вещь очень глупая, назло всем философам и поэтам, которые притворяются, будто бы живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишину…

Бог ты мой, как переменится со временем эта пушкинская юношеская открытость к миру, необходимость контактов и встреч с друзьями, бесконечных бесед, веселых пирушек, – и как будет он стремится именно что к «уединению» и покою: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…»

1819

Вторая половина июля-начало августа 1819 г. Н. И. Кривцову. Из Михайловского в Лондон. (Черновое).

Я не люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей – а перо так глупо. Так медленно – письмо не может заменить разговора.

Написав так, Пушкин пока еще не подозревает, что его письма станут одним из самых приметных документов времени, что их блестящий стиль и свободное ведение диалога со своими собеседниками будут мало с чем сравнимы в мировой традиции. А его письма к жене, написанные в период долгих отлучек, напротив, будут свидетельствовать о желании постоянного общения с семьей посредством писем. Он также был блестящ в письмах, как и в разговорах и беседах с людьми, которые были ему интересны.

1820

Около (не позднее) 21 апреля 1820 г. П. А. Вяземскому. Из Петербурга в Варшаву.

Твои первые четыре стиха… в послании к Дмитриеву – прекрасны; остальные, нужные для пояснения личности, слабы и холодны – и дружба в сторону. Катенин стоит чего-нибудь получше и позлее. Он опоздал родиться – и своим характером и образом мысли весь принадлежит XVIII столетию. В нем та же авторская спесь, те же литературные сплетни и интриги, как и в прославленном веке философии. Тогда ссора Фрегона и Вольтера занимала Европу, то теперь этим не удивишь; что ни говори, век наш не век поэтов – жалеть, кажется, нечего – а все-таки жаль. Круг поэтов делается час от часу теснее – скоро мы будем принуждены, по недостатку слушателей, читать свои стихи друг другу на ухо.

Замечательное место в письме к князю П. А. Вяземскому, задушевному другу и одному из самых высокообразованных людей своего времени. Первое, что надо отметить, для Пушкина в поэзии – нет дружбы: необходимо всегда и в любой момент говорить правду. А далее в письме еще интереснее: он, почти еще юноша, задумывается о вопросах глобальных: о взаимосвязи литературных эпох России и Европы. Называя XVIII век – веком философии, он обращает внимание на то, что во многом сформировало и круг чтения, и образ мысли (в известной степени, конечно), и его мировоззрение в итоге, – что это был век Просвещения, который так и не наступил, как ему казалось, в России. По существу именно он сам и станет русским Просвещением, равным по своему значению и результатам европейскому. Вместе с тем ему кажется, что «наш век – не век поэтов», и их становится все меньше. Впрочем, здесь вопрос заключается в другом – имя поэта для него слишком высоко, и настоящих поэтов всегда немного.

Пушкин уже тогда отчетливо представлял разницу между собой и другими стихотворцами, не мог не чувствовать это, – слишком мощную поэтическую силу он ощущал в себе, не зная поначалу, куда и как она развернется. Пушкин этого периода становления его духовной структуры, конечно, весь в поисках, которые будут бросать его из стороны в сторону именно что в поэтическом смысле: наряду с «классической» лирикой появляются эпиграммы, «легкие» неподцензурные стихи, почти на грани культурного фола, за которые впоследствии ему не раз и не два придется оправдываться перед правительством и перед собственным внутренним судией.

Это ситуация, о которой мы подробно рассуждаем в нашей книге «Достоевский против Толстого» (Санкт-Петербург, изд-во «Алетейя». 2015), крайне важная для русской культуры первой половины XIX века. Она, эта культура, еще не знает своего места в «европейском хоре» культур. Многое пропущено, не все известно (цензура и тут постаралась!), о многом приходится догадываться, но главное уловлено Пушкиным: Россия пробирается через те культурные эпохи, которые Европой уже пройдены. И в первую очередь речь он ведет об эпохе Просвещения с культом образованного и широко просвещенного человека, скорее всего атеиста, стихийного республиканца, открывающего в культуре прежде запретные темы и сюжеты.

Правда, и здесь свои любопытные отличия. Ведь, как ни суди, но охальные, по-другому и не скажешь, писания Вольтера, Парни, маркиз де Сада, это все же нечто другое, чем вирши И. Баркова, которые более опираются на народную низовую культуру, чем на письменную традицию. Когда А. Афанасьев соберет и опубликует «Заветные сказки русского народа», многое станет известно относительно этого рода литературы в русской словесности.

Конечно, пушкинские «Царь Никита», «Гавриилиада», «Тень Баркова», «Монах» никуда не выкинешь из пушкинского свода текстов, но они замешаны на другом тесте – на просвещенческой свободе европейского рода. И с этим не поспоришь. Другой вопрос, что Александр Сергеевич все это преодолевает, но убрать вышеуказанные вирши из его творчества, сделать вид, что их не было, совсем не резон. В культуре нет места эстетическому стыду.

1821

21 сентября 1821 г. Н. И. Гречу. Из Кишинева в Петербург.

Вчера видел я в «Сыне Отечества» мое послание к Ч-у; уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно так хорошо выражает нынешнее liberal, оно прямо русское, и верно почтенный А. С. Шишков даст ему право гражданства в своем словаре, вместе с шаротыком и с топталищем.

1822

1 сентября 1822 г. П. А. Вяземскому. Из Кишинева в Москву.

Ты меня слишком огорчил – предположением, что твоя живая поэзия приказала долго жить. Если правда – жила довольно для славы, мало для отчизны. К счастию, не совсем тебе верю, но понимаю тебя. Лета клонят к прозе, и если ты к ней привяжешься не на шутку, то нельзя не поздравить европейскую Россию… Предприми постоянный труд, пиши в тишине самовластия, образуй наш метафизический язык, зарожденный в твоих письмах – а там, что Бог даст. Люди, которые умеют читать и писать, скоро будут нужны в России, тогда надеюсь с тобою более сблизиться…