Евгений Кораблев – Всемирный следопыт, 1928 № 08 (страница 6)
Поэтому я без колебаний отпустил его, а также и Кнудсена, пожелавшего сопровождать Тессема. Я даже радовался возможности послать с ними письмо. Путь, который им предстояло проделать, казался нам нетрудным. До острова Диксона им нужно было пройти около 800 километров — гораздо более короткое расстояние, чем то, которое прошел я от острова Гершиль до форта Эгберт и обратно. Кроме того, они были обеспечены всем необходимым.
Когда мы отчалили, они весело кивали нам на прощание. Мы отвечали на их приветствия, в полной уверенности, что, вернувшись в Осло, снова увидимся с ними. Но судьба судила иначе. Одного нашли мертвым у острова Диксона, а другой пропал бесследно. Бедные ребята! Они оба были отважными и верными товарищами, и о их гибели мы все очень грустили…
22 сентября, уже за Ново-Сибирскими островами мы опять натолкнулись на скопления льда и, решив, что безнадежно пытаться пройти дальше, прикрепили судно к краю льда, а сами стали определять силу и направление течения. Оно оказалось быстрым и шло к югу. Это означало, что нас неизбежно прибьет к суше. Мы решили воспользоваться первой же возможностью и стать под защиту мыса Челюскина, но нам не повезло, и мы доплыли лишь до островка Айона[13]). Тут мы на 50 метров врезались в лед и снова стали готовиться зимовать.
Вскоре на острове показались чукчи-коренные жители Сибири. У них мы приобрели необходимых на зиму оленей. Чукчи, вероятно, того же происхождения, что и эскимосы в Гренландии и на американском побережье, но язык их не похож на эскимосский.
Доктор Свердруп, ученый член нашей экспедиции, так заинтересовался чукчами и их бытом, что, примкнув к одному из племен, ездил с ним на юг Сибири, где и провел всю зиму. В мае он вернулся обратно.
В июле, как только взломался лед, мы отправились в Ном[14]). Необходимо было произвести починки и кое-чем запастись. Кроме того, мы знали, что течение, которое могло повлечь нас на север, находилось лишь за Беринговым проливом.
В Номе четыре члена нашей экспедиции покинули нас, и экипаж «Мод» сократился до четырех человек: остались— Свердруп, Вистинг, Оленкин и я. Может быть, было неосторожно пускаться в открытое море на большом судне с таким маленьким экипажем, но все мы были люди бывалые, и никто из нас не страшился будущего, каким бы оно ни оказалось. Когда мы огибали мыс Чердзе-Камень, нас прижало к берегу скоплением берегового льда. Это заставило нас там зимовать. Но как только лед тронулся, мы опять очутились на свободе, и хорошо выстроенная «Мод» при этом нисколько не пострадала.
Всю зиму в трех юртах по соседству с нами жили чукчи. Мы очень подружились с этими людьми, и они привязались к нам. Мы. ждали весны и оттепели, чтобы довести «Мод» до Ситтля и там сдать ее в починку. Я пришел к убеждению в необходимости увеличить экипаж и спросил чукчей, не согласились ли бы они последовать за нами.
Ответ чукчей меня глубоко тронул:
— Куда ты пойдешь — туда и мы пойдем. Что ты захочешь — то мы сделаем… и только, если ты захочешь, чтобы мы самих себя убили, мы этого не сделаем…
Чукчи плавали с нами больше года, и все это время были отличными работниками и верными друзьями. Они никогда не жаловались и всегда были спокойны. Когда же мы приехали в Ситтль, мне пришлось отпустить их домой: они, не могли перенести городской жизни… Из Ситтля шел пароход, который согласился ссадить их у берегов Сибири… Но вернемся назад, к мысу Чердзе-Камень. Когда я выбрал пять чукчей, которые должны были поехать с нами, посредник, помогавший вести переговоры, забраковал одного из них по имени Какот. По его мнению, он выглядел как-то странно и вообще никуда не годился. Я с ним не согласился и взял чукча. Какот, действительно, всегда казался печальным.
Однажды Какот пришел ко мне и стал, просить позволения отлучиться на некоторое время. Когда я спросил, зачем, он объяснил мне, что ему нужно сходить на север: там, на расстоянии нескольких дней пути от нас, жила у него маленькая дочка, и ему хотелось перед отъездом навестить ее. Жена его умерла, и девочка воспитывалась у двоюродного, брата Какота, обещавшего обращаться с ней как с родной. До Какота дошли слухи, что в племени, среди. которого жила его дочь, начался голод, и он боялся за ребенка.
Я поверил чукчу, тем более, что в тот год вдоль берега было мало дичи. Остановка у мыса Чердзе-Камень была большим подспорьем для тамошних туземцев, с которыми мы делились провиантом.
Я отпустил Какота, и он тотчас же исчез. Но когда он не вернулся к тому сроку, к какому обещал, я призадумался. Впрочем, я не заподозрел его в обмане, и был. награжден за свое доверие: через три дня, в. сумерках, поднимаясь на палубу, я наткнулся на Какота.
— Где ребенок? — спросил я.
Он указал на меховой сверток у барьера.
— Подай его сюда, — сказал я.
Какот поднял сверток и положил мне на руки. Я понес его в рубку к лампе и позвал своих товарищей. Развернув сверток, мы увидели нечто чрезвычайно жалкое: пятилетнюю чукотскую девочку, совершенно голую и до того худую, что кости торчали у нее из-под кожи; все тело сверху донизу вследствие голодовки было покрыто ранами и нарывами, а волосы были полны насекомых.
Первым делом мы ее выкупали и остригли. Мимоходом я напомню читателю, что чукчи добровольно никогда не купаются, так что маленькая дочь Какота — одна из немногих чукчей, которые купались. Потом мы обмыли ей раны раствором дегтя и алкоголя, сшили платье и стали ее «вскармливать». Через несколько недель она была уже совсем другим ребенком. Раны зажили, тело пополнело, и она стала очень милым маленьким существом. Я уговорил Какота взять ее с собой в Ситтль.
По, дороге мы остановились у мыса Восточного в, Беринговом проливе и посетили там одного австралийского купца по имени Карпендаль. Это был типичный голубоглазый, англо-австралиец, женатый на туземке, от которой, у него было много детей, в том числе девочка девяти лет. Я сказал ему, что охотно возьму ее с собою в качестве подруги дочери Какота и в Норвегии обеих пошлю в школу. Это давало девочкам возможность попутешествовать, повидать свет и получить некоторое образование. В то же время и ученым представлялась возможность изучить их характер и умственные способности. Карпендаль согласился, и в 1922 году я привез с собою в Норвегию этих двух девочек — пяти и девяти лет.
Они пробыли два года в школе и учились лучше всех одноклассниц…
Пока «Мод» чинили и нагружали в Ситтле новым провиантом, я поехал в Норвегию. Там я узнал радостную новость: стортинг[15]) ассигновал мне на продолжение экспедиции 500 000 крон.
Мысль об исследовании полярной области воздушным путем, овладела мной с новой силой. Я приобрел в Нью-Йорке аэроплан (типа Юнкерса) и с большими трудностями доставил его в Ситтль. Я решил попробовать подняться с мыса Барроу на северном берегу Аляски и, перелетев над полюсом, снизиться в Свальбарде на Шпицбергене. Такой перелет над полярным морем имел большое научное значение. Оно заключается в следующем: на полюсах, так сказать, приготовляется погода для стран умеренного пояса. Кроме солнца, ничто не имеет такого влияния на температуру Нью-Йорка и Парижа, как воздушные течения вокруг земных полюсов. Поэтому обладание данными метеорологическими и географическими сведениями имеет бесконечное значение для ученых. Таким образом, мое желание совершить трансполярный перелет проистекало не из жажды приключений, а имело серьезную научную обоснованность.
Чтобы возможно было спускаться на лед, нам пришлось шасси аэроплана заменить системой с лыжами. Весною 1923 года лейтенант Омдаль, который работал над устройством этих лыж, предпринял при мне пробный полет. Когда он стал приземливаться, левая лыжа отскочила и смялась, словно была сделана из картона. При обследовании обнаружилось, что все давление машины приходилось на металлическую пластинку, толщиною всего с плотный лист бумаги. У нас не было возможности заняться изготовлением новой пластинки; поплавки, которые приделывались к машине для спуска на воду, также оказались непригодными на льду. Мне пришлось опять отправиться в Осло, а оттуда — в Копенгаген, где я заказал новые аэропланы германской фирмы Дорнье. Интересно отметить, что фабрика Дорнье строила эти машины в Марине-де-Пиза (в Италии), так как мирным договором немцам запрещено строить аэропланы нужной им величины в самой Германии.
Тут наступило для меня самое тяжелое время моей жизни. Я доверился некоему датчанину Гаммеру, человеку крайне легкомысленному, не державшему своего слова и легко дававшему всякие ложные сведения. Он довел меня, в конце концов, до полного экономического краха и, что хуже всего, поставил в самое тяжелое положение по отношению к целому ряду людей.
Отчаяние мое достигло высшей точки, когда — я после неудачного турнэ по Америке (мои лекции потерпели полное фиаско) вернулся в Нью-Йорк. Газетные статьи также давали мне мало заработка. Сидя в своей комнате в гостинице «Астория», я думал о том, что моя песенка спета и что пора оставить мысль о продолжении деятельности полярного исследователя. Мужество, сила боли, непоколебимая вера в свое дело — все эти свойства, избавившие меня от стольких опасностей и помогшие мне совершить не один подвиг, — казалось, меня покинули. Самая мрачная безнадежность овладела мною…