Евгений Капба – Космос.Today II (страница 27)
Тело слушалось прекрасно, но было напряжено, даже — подрагивало, как после убойной тренировки.
— Ах, Аполлон, ах, Аполлон! — Барух был тут как тут. — Ты теперь такой красивый мальчик, что Боже мой! Статую с тебя лепить можно. И теперь мы таки можем с тобой учиться стрелять по-настоящему, Тимурчик.
— Какой, нафиг, Аполлон? — отмахнулся я и в моменте глянул на свои руки. — О-хре-неть!
И тут же принялся осматривать свои ноги, туловище и вообще все, что можно осмотреть, не глядя в зеркало. Нет, то есть, ничего прям такого совсем уж невероятного я не увидел. Я общался со спортсменами, и сам занимался довольно серьезно, а после коррекции организма во время вербовки и вовсе стал выглядеть атлетично… Но теперь — пожалуй, я мог сниматься в рекламе спортпита. Или в роли Ивана Драго вместо Дольфа Люндгрена. Ассирийский такой Иван Драго бы получился, с шевелюрой.
— Это навсегда? — спросил я. — Или временный эффект?
— Ну… — Багателия сделал неопределенный жест рукой. — Посмотрим, как организм вдолгую отреагирует. Но если по мне судить — нормально будет, естествэнно будет, да?
— Ну, шо естественно, то не сверхъестественно, — философски заметил Барух. — Ты хотел таскать по три легионера на спине — и теперь ты таки сможешь это сделать, я тебя уверяю, Сорока… И вот еще что: скорее спрячь свой поц под одеждой, потому как в медэвак могут заглянуть женщины, и ты будешь среди них иметь большой успех, наверняка, но за полчаса перед церемонией это не так, чтобы очень уместно…
— Женщины? — я принялся быстро одеваться. — Какие еще женщины? Кстати, командир — спасибо за предусмотрительность, я бы в свой комбез сейчас точно не влез… Сколько там килограмм добавилось? Пять? Семь?
— Двэнадцать, — ухмыльнулся Багателия. — Я расходники добавлял по ходу. Ты парень крупный, да и сделал я из тебя произведэние искусства, уахама? Попутно псина экспэримент фиксировала…
— Я что — подопытный кролик у тебя был? — возмутился я, на секунду забыв про женщин.
— Подопытная сорока! — обрадовался Бляхер и захихикал. — Птичку жалко!
— Ай ну вас! Какие женщины-то?
— А рыжая журналистка твоя, сидит в конторе, ждет, — откликнулся Бляхер.
— О! — искренне обрадовался я. — Так я побегу?
— Ора, ботинки надень! — притормозил меня Багателия.
Я надел ботинки и выскочил из медэвака.
Смирнова сидела тут же, на бочке из-под горючего. Увидев меня, она поднялась, и на лице ее я увидел, с одной стороны, явную радость от встречи, а с другой — удивление, и, кажется, недовольство.
— Приве-е-ет! — помахала она. — А что… Хм! Ладно! Сорока, я рада тебя видеть. Круто, что ты живой, и все такое, да. Но я по делу.
Карина поправила волосы, нахмурилась и строго на меня посмотрела:
— Ты что — работаешь через Сомова? Ты его внештатник теперь? Это как понимать?
— Так! — сказал я, глядя на нее сверху вниз. — Смирнова, знаешь, что?..
Каринка выглядела классно. Комбез ее был расстегнут, топик обтягивал крепкую грудь, открывался вид и на плоский животик, да и вообще — я очень хорошо помнил,
— Чего ты? — прищурилась она. — Не смотри на меня так, Сорока.
— Ничего я на него не работаю, — заверил я. — Это не я его псина, а он моя. Он мне должен, вот что. Я понял, что за человек этот Сомов, даже не сомневайся.
— А-а-а! Ясненько! — обрадовалась Смирнова. — А я уже напридумывала всякого… Ты материалы через него больше не передавай, окей? Только через меня…
— А-а-ага, — я подошел поближе и взял ее за руку. — Только через тебя.
— Сорока-а-а! — ее ноздри вдруг затрепетали, она привстала на цыпочки и вдруг взяла меня за затылок и притянула к себе поближе, принюхиваясь. — Так. Ты что — модификацию прошел только что? У-у-у-у-у! Да у нас тут вопрос стоит ребром, да?
Она ткнула меня пальчиком в грудь, в ее желтых глазах плясали бесенята:
— Не могу ведь я оставить МОЕГО внештатника один на один с проблемой, да? После церемонии никуда не убегай, у нас с тобой уговор, помнишь? Чай, кофе, потанцуем?
— Потанцуем, — уверил ее я и уже хотел было притянуть к себе и поцеловать, как из медэвака раздался голос командира.
— Экипаж, строимся! Общий сбор Отдэльного эвакуационного отряда!
— Вот блин! — огорчился я.
— Давай, Сорока! Увидимся, — Карина снова приподнялась на цыпочках и легко поцеловала меня в губы. — Пока!
И сбежала. Увидимся, значит? Шикарно, просто шикарно. Определенно, вечер обещал быть томным!
Глава 15
Вечер после церемонии становится томным
Впервые я видел Отдельный эвакуационный отряд в полном составе! Мы шли по Виа Претория следом за танкистами и пилотами ОБЧР — все тридцать экипажей и штаб, во главе с доктором Рудником, иммуном-медиком в звании трибуна. Подчиненные за глаза его звали «доктор Ливси» за широкую улыбку, умеренный врачебный цинизм и черный юмор. Так-то он был полковником медицинской службы или вроде того и гремел на весь Союз в свое время как знатный хирург-травматолог.
Обычные хаки-комбезы, чистые, выглаженные, подогнанные по фигурам. У всех — кадуцеи на плечах, у медиков — аптечки на поясе, стрелки — при оружии, техники — щеголяют дополнительными нашивками с шестеренками. Две сотни человек, приметно треть — женщины. Не знаю, мне хотелось думать, что подразделение, в котором я служил — особенное. В строю я видел знакомых: например, Каримова и Ростова с экипажем. А вот Тищенки не было, его, похоже, все-таки отправили на реабилитацию. Я выискивал в выражениях лиц «эвакуаторов» что-то одухотворенное или интеллигентное и вроде как находил. Но сколько в этом было самообмана, а сколько реального положения вещей — сказать было сложно. Я сделал себе зарубку в мозгу: нужно повращаться среди коллег-парамедиков, пообщаться, обменяться опытом… И понять, кто чем дышит.
Кадуцей — не символ медицины, нет. Скорее это про мудрость, тайные знания, трансформацию. А еще — про торговлю и новости. Про медицину — это жезл Асклепия, с которым кадуцея часто путают. Пожалуй, тот, кто наградил такой эмблемой наш отряд, был изрядным циником и зрил в корень. Точно так же, как война с роботами имела очень мало общего с массовым взаимоубийством людей, то, чем должны были заниматься мы, редко походило на настоящую медицину.
Правда, благодаря энтузиастам вроде Багателии, ситуация менялась кардинально. И это было хорошо.
Нам не нужно было чеканить шаг или тянуться в струнку, пусть выправкой форсят легионеры. У нас своя репутация и свой гонор, и маршировать, с грохотом вбивая подошвы ботинок в пол, как белогвардейцы — вовсе не обязательно, чтобы эту репутацию поддерживать. «Эвакуаторов» в Легионе ценили и любили совсем за другое…
Странное у нас было подразделение: вроде как и Отряд, а вроде как никогда вместе мы и не работали, не было таких операций, в которых требуется участие трех десятков медэваков за раз! Три, пять, семь — это да. Тридцать — нет. И не дай Бог, чтобы такая необходимость наступила… Мы шли по Виа Претория, и нас никто особенно не встречал и не приветствовал. Праздной толпы тоже было не видать.
— Отря-а-а-ад… — раздался голос Ростова. — Подобрались! Четче шаг! Входим в Атриум!
Загремел встречный Преображенский марш. Второй раз в жизни я в составе парадной колонны входил в эту святая святых «Ломоносова». Войска, принимавшие участие во взятии Лахарано Мафаны, выстраивались вокруг блистающего всеми цветами радуги фонтана плотными коробками, чтобы всем хватило места. Не прям всем — в параде участвовали что-то около двадцати пяти тысяч человек, еще примерно столько же находились на балконах, ярусами уходящих к потолку.
Я шел, стараясь выдерживать строй и шагать в ногу с Багателией, который двигался слева от меня, и думал про площадь Атриума: больше или меньше он у нас, чем Красная площадь? Гектара два тут было, это точно. Но в прошлый мой визит все пространство здесь занимала толпа праздной публики, теперь же — одни военные, которые располагались гораздо более логично и компактно. Конечно, большую часть Атриума заполнили избранные воины четырех когорт — станового хребта Легиона. Специальные и вспомогательные части а также ауксилларии оказались вынуждены жаться к балконам. Мы — тоже, но зато довольно близко к Портику, где стояла трибуна.
Наконец Отряд замер на месте, которое было нам уготовано штабными офицерами. Преображенский марш смолк, и на секунду в Атриуме повисла грохочущая, ошеломляющая тишина. Мы даже пошевелиться боялись, кашлянуть или шаркнуть ненароком… Только струи фонтана все так же взмывали вверх и с шумом падали, нарушая общее молчание. Зажглись мощные софиты над Портиком, и в их свете к трибуне вышел генерал Верхотуров — в парадном мундире, высокий, широкоплечий. Глаза легата сверкали из-под густых бровей, широкая улыбка излучала радушие. Он сделал всего четыре шага, развел руки в стороны и проговорил:
— Добро пожаловать домой, друзья!
— Ура, ура, ура-а-а-а!!! — откликнулись мы.
— Вольно! — скомандовал легат.
Мы расслабились, кто-то чуть подогнул коленку, другие перестали задирать подбородки, чуть ссутулились. Верхотуров продолжал держаться своего амплуа легионного бати, эдакого душевного дедушки. Мне это, пожалуй, нравилось.
— Сердечно поздравляю нас всех с еще одной победой! Мы взяли систему Глизе-370, освободили Лахарано Мафану, а Зазавави теперь — база Русского Легиона! — взмахнул рукой генерал. — И это — всего за два неполных месяца. Впечатляющий результат! Целая планета была на девяносто девять процентов очищена от системной погани, пятьдесят миллионов рефаим получили шанс определять свою судьбу самостоятельно. Великолепно, друзья!