Евгений Капба – Космос.Today II (страница 26)

— Нам всем положены выходные, — сказал Палыч. — Так ведь, командир? У нас будут выходные?

— Ора, не хочу тебя огорчать, но как только окажемся в нашем ангаре, мы сразу же займемся вашим здоровьем, — заявил Багателия. — Цэремония у нас только завтра. Расходники имею, уровень допуска у вас повысится чэрэз…

Браслеты наши тут же завибрировали, сконнектившись с внутренней сетью дредноута. Все полезли смотреть, что кому «капнуло», и восхищенная матерщина Палыча стала самым лучшим выражением нашего общего настроения.

Мне подняли уровень допуска аж до второго и начислили тридцать четыре тысячи восемьсот двадцать бонусов — весьма и весьма много, как я понимал. По крайней мере, на комплект кастомизированной брони среднего класса на основе рефаимского комбеза точно должно было хватить. Если прикинуть в деньгах, пересчитав, скажем, на количество хотдогов, которые я мог бы купить на «Ломоносове» и в Минске на эту сумму, то, пусть и весьма примерно, получалось тысяч десять долларов.

Даже командир одобрительно проговорил:

— Абаапсы, нэ поскупилось командование, оценило наши старания. Рэкомендую вложиться в экипировку и оружие. Коррэкция — за общий счет, уахама? Допуска хватает — освободим мэдкапсулы, я свяжусь с Хасиком, он передаст картриджи с расходниками, все сдэлаем.

В ангаре нас встречали техники — вроде как из хозяйства Панченки. Местные тыловики — трое угрюмых мужчин, чьей задачей и было обслуживание и ремонт техники. Не полевой, мелкий, а капитальный, тот, с которым Палыч не мог бы справиться даже с нашей помощью.

— Помогите разгрузить машину — и свободны, — махнул рукой Багателия. — «Мастодонт» исправен, ничего особенного нэ надо дэлать.

Помощь технарей была как нельзя кстати: последствия буйного вечера на «Славутиче» начинали сказываться. Никакие обезболивающие не могли действовать вечно. Не знаю, как у остальных, но руки-базуки Ратибора наверняка оставили мне пару трещин на ребрах, да и голова снова начала болеть, как во время сильной мигрени — пара шишек там точно можно найти, да и сотрясению мозга после моего падения на татами я бы не удивился. Гематомы и ссадины на теле и конечностях тоже давали о себе знать: ныли, саднили, мешали двигаться и думать.

Я даже чесаться начал, пока наблюдал за тем, как выгружают из нутра медэвака оружие, контейнеры с навесным оборудованием и прочий скарб. Техники матерились, лязгали, звякали и вообще выражали явное неудовольствие необходимостью заниматься тяжким ручным трудом.

— Вкалывают роботы, счастлив человек, ага, — проговорила Раиса. — Мы в космосе, а дядьки в спецовках все так же таскают железяки.

— Лучше так, чем на пляжике прохлаждаться, пока твой город ровняют с землей, — внезапно для себя откликнулся я. — Да и не уверен я, что автоматический погрузчик или андроид справится с бардаком в отсеке… Я б тоже потаскал, в принципе. Но у меня, кажется, ребро сломано. Или два.

— Сами виноваты, — пожала плечами безжалостная Зарецкая. — Идиоты. Не навоевались, пошли морды бить.

Мы с мужиками синхронно переглянулись и заржали. Палыч сказал:

— Рая, ты не понимаешь! Это другое.

— … мать-перемать! — вытаскивая модульную орудийную башенку, глубокомысленно заявил один из технарей.

— … его в жопу! — согласился второй.

— … эту хреновину, — прокомментировал третий.

— Я тебе дам — хреновину! — взвился Палыч. — Какой ты техник? Ты — грузчик, епта! Хреновина? Это сервопривод! Положь, мать твою, и не трогай, если не знаешь, за что браться! Не дергай, говорю, падлюка! За хрен себя подергай, туебень криворукий!

Мы кинулись спасать ситуацию, потому что, если бы пустили дело на самотек — спасать пришлось бы, скорее всего, весь медэвак, а это — подотчетное имущество, и чинить его за свой счет себе дороже. Одно дело, если на войне что-то было повреждено: вражеский шагоход электронику пожег или орудие лапой сбил, паукана на колесо намотало, и оно отлетело, или, скажем, во время тарана фургона элементы обвеса размотало. Всякое бывает, это нормально. Другое дело, если на базе или на борту что-то пролюбили — тут уж будьте любезны нести материальную ответственность за вверенное Доминионом и Легионом имущество.

В общем, поработали ударно, несмотря на травмы, справились минут за сорок и спровадили наконец технарей Панченки. Пожалуй, Палыч был прав — контора там гнилая, специалисты никакие, с ними дел лучше не иметь. Ребята у нас трудились явно из анекдота про мужика, который в тюремной камере сумел один чугунный шар потерять, а второй — сломать.

— Кончай халам-балам, — сказал Багателия. — Капсулы свободны, Хасик скоро будет. Подготовьте чистое, поставьте рядом с капсулой водичку, морально тоже можно настроиться, да?

— Это не больно? — спросила Рая.

— Ой-вей, — сказал Барух. — Можете таки огорчаться заранее. Это очень больно.

Хасик — небритый моложавый мужчина с копной черных волос — доставил два больших блестящих контейнера с расходниками, явно очень тяжелыми: нанитам нужен был строительный материал для модификации костной и хрящевой ткани, связок и сухожилий. Багателия заверил: все под контролем, мы с Палычем получим ту же ветку развития, что и сам командир, с учетом наших индивидуальных особенностей.

У Раисы, конечно, отличий будет намного больше — она ведь девочка, да и тяжести ей таскать без надобности, главное — стрелять как положено.

Ни Барух, ни Одиссей Хаджаратович в капсулы лезть не торопились: они и так были прокачаны оптимально, и им уровень допуска не повышали. Работала схема игр в жанре РПГ — чем сильнее герой, тем дольше набирать очки до следующего левел-апа. Бляхер имел третий уровень допуска — максимальный для опциона, Багателия — четвертый, ему еще было куда расти как центуриону. Но время еще не настало, похоже…

Сейчас он собирался прокачать нас и занимался подготовкой к этому процессу весьма хладнокровно и размеренно. Из контейнеров в приемники отправились стеклянные колбы с серым порошком и маслянистой жидкостью, загудели капсулы, бортовой компьютер медэвака начал тестирование алгоритмов модификации.

— Прошу! — сказал Багателия. — Нэ бойтесь, мы тут за всем присмотрим. Вылезете, как новенькие, и сразу — на плац-парад, да? Ора, Барух, сходи до бабы Зины, выбей у нее новую форму — нашим джигитам точно понадобится…

Я уже разделся и улегся в капсуле, и хотел было спросить, зачем нам понадобится новая форма, но крышка уже закрылась, мои руки, ноги, голова и туловище оказались крепко зафиксированы. Командир ободряюще похлопал по бронестеклу. Точно так же хлопали по борту техники, которая отправлялась в бой или дальний поход, понятия не имею, зачем. Мне было страшно, да. Я ждал боли, как во время коррекции на горной базе, на Земле — и она пришла вместе с роем нанитов, которые заполонили всю вселенную, ринулись в уши, нос, глаза и прочие места, о которых и говорить не хотелось. Проникали в самые поры, шевелились внутри — в желудке, легких, кишках, сосудах…

Боль была глубже, сильнее, разнообразнее, чем любая другая, которую я испытывал в жизни. Меня корежило, выкручивало, выворачивало наизнанку. Лучше бы я остался там, на ристалище «Славутича», под ударами Ратибора, или сам, лично, расковырял себе всю руку тупым ножом. Или выпил бы «Доместос». Или облизал сковородку.

Я орал — но крик даже не вырывался из моего рта. Я рыдал — но слез не было. Я пытался вырваться, но тело мое меня не слушалось. Я попытался молиться, но вместо привычного «Абун д’вашмайа» — ассирийского «Отче наш» — в голове моей звучало только «Господи, Господи, Господи»…

Не знаю, сколько это продолжалось: час, два? Сутки? Месяц? Мне просто хотелось, чтобы пытка уже прекратилась. И постепенно боль начала стихать, оставляя после себя некое особое ощущение. Суставы ныли — но в этом было облегчение, как будто только что вправили плечо после вывиха. Мышцы гудели, как если б я два часа бомбил в тренажерном зале в сумасшедшем темпе, стремясь забиться полностью и окончательно. В голове было пусто, ни единой мысли.

Я слегка пошевелился в фиксаторах, пытаясь освоиться, снова подивился этому странному чувству: я конкретно, сознательно, понимал, какой мускул движется, как работают суставы и связки. Такое удавалось мне только во время вдумчивого выполнения упражнений на определенную группу мышц, концентрируясь в моменте на каждом движении. А тут это выходило само собой, легко и непринужденно.

Над бронестеклом показалось лицо Багателии. Он улыбался. Крышка открылась, и командир сказал:

— Ора, давай вылезай, ты последний остался. Я над тобой сэрьезно поработал, крэпко! Думаю, тебе понравится, Сорока. Водички?

— Ага, — просипел я и протянул руку за бутылкой с водой, и присосался к горлышку.

Напившись, первым делом я вцепился себе в шевелюру: она была на месте. Потом пощупал шрам на левой щеке — его наниты тоже никуда не дели.

— Просто жесть, — проговорил я. — Это ад. Мне оно и нафиг больше не нужно. Все. Никаких модификаций…

— А-ха-ха-ха! — хлопнул себя по ляжкам Одиссей Хаджаратович. — Оно тебе и не надо, Сорока. На пять или даже дэсять лет хватит, мой золотой. Вылезай, одевайся, вот — комбинезон, вот — берет, все по размеру, все красиво… Через полчаса — на построение идем, уахама?

— Десять лет? — спросил я, рывком выбрасывая ноги из капсулы и выбираясь наружу.