Евгений Капба – Бритва Оккама в СССР (страница 24)

Таисия позвенела ложечкой о стенки чашки, изобразив внутри что-то вроде ромашкового водоворота, и положила ее на стол.

— У тебя есть раздвоение личности? — спросила жена.

— У меня нет раздвоения личности, — оветил я. — Я — Гера Белозор, который помнит жизнь журналиста из будущего. Точнее — уже не из будущего. Того будущего уже не будет, это совершенно точно известно.

— Ого! — сказала она.

— Ага. Машеров погиб четвертого октября одна тысяча девятьсот восьмидетсятого, Афганская война закончилась выводом советских войск в восемьдесят девятом, Союз развалился в девяносто первом, — вывалил я. — А Чернобыльская атомная электростанция взорвалась в восемьдесят шестом, но теперь, надеюсь, не взорвется…

— Так это ты потому под Смолевичи ездил? — глаза Таси стали как блюдца. — А Машеров…

— В курсе. Я всё что вспоминал — записывал, и папочку ему передал. Конечно, они сверяли и проверяли, но после пары-тройки совпадений решили, что со мной лучше дружить и опекать… А то мало ли — я не всё в папочку написал?

— Охо-хо! — задумчиво проговорила Таисия. — Вот это меня угораздило. Нет, я конечно благодарна, что ты наконец-то решил во всем признаться, и это много для меня значит… Но, похоже, чая с ромашкой будет недостаточно… Не думала, что скажу это когда-нибудь, но, кажется, мне надо выпить.

Подумав секундочку, она прищурилась и внимательно посмотрела на меня:

— А сейчас ты мне это рассказал потому, что Герилович намекнул тебе про литературный форум?

— Кальвадос! — полез в холодильник я. — Ты не представляешь, какой в Талице делали кальвадос, пока я не поймал всех леших!

— Гера-а-а!

Глава 14, в которой осужденный не является на казнь

— Что сделать? — мы со Старовойтовым сидели в его кабинете и он читал написанные мной за время творческого отпуска статьи, а я разглагольствовал. — Пропесочить на пленуме Союза писталей? Так я не в союзе писателей, Михаил Иваныч! Пусть песочат! А мы с вами потом еще и напишем статью в духе «Осужденный решил на казнь не являться!»

— Как-как? — хохотнул директор корпункта. — Мне нравится! Понимаешь, Гера, они поэтому и бесятся. В Союзе писателей не состоишь, в партии — тоже…

— Так это уже вроде и не обязательно, а?

— Ну да, ну да… Я более того скажу — у нас вроде как переход к многопартийности намечается… Но только — тс-с-с-с! Понятное дело — это всё в рамках политики Модернизации и возвращения к ленинским лозунгам.

Мне стало жутко любопытно, мы ведь не так давно обсуждали это с Исаковым, но я и не думал что дела пойдут так резво. Хотя — слухи есть слухи, в конце концов, при нынешних раскладах если тот же Романов решит подприкрутить гайки — процесс возвращения к «ленинским лозунгам» и ренновации «советской демократии» растянется на долгие годы… Надо бы пообщаться на эту тему с кем-нибудь из небожителей…

— Землю — крестьянам, фабрики — рабочим, вся власть — советам? — я не удержался от глумливой ухмылки.

Еще пару лет назад я сам обмолвился об этом в столовой Дубровицких ПДО, уминая за обе щеки жареную картошечку с отбивными. Тогда всё, что было связано с политикой меня жутко пугало и бесило одновременно. С тех пор я капитально вляпался в перемены, а замечательные слоганы, послужившие дровами для костра революции, звучат с самых высоких трибун! Более того — огурцы и овечки, про которых вот прямо в эту секунду читает Старовойтов, перебирая в руках листки, заполненные машинописным текстом являются прямым доказательством того, что кое-что уже реализуется. А если и про изменение партийного законодательства — правда, то жить с каждым днем становится всё более и более интересно!

— Гера, ну хватит паясничать! Я понимаю — тебе как с гуся вода, ты свою дичь при любом строе творить будешь, а нам-то, людям старой закалки, как всё это понять? Ломка ориентиров, получается! Только что конституцию развитого социализма приняли, партия, получается, наш рулевой и всё такое прочее, и вдруг какой-то молодчик сомнительного происхождения, из ИнЮрколлегии создаёт инициативную группу по внесению изменений в законодательство… А потом еще какой-то поэт-песенник, руководитель ансамбля,…ять! — Старовойтов не выдержал и выругался. — Повылазили как грибы после дождя! Многопартийность им подавай! Откуда, как?

Я едва ли не заржал в голос — похоже, наверху внимательно читали папочку! Молодчик из ИнЮрколлегии — если я правильно понял, кто он есть такой, парень просто неимоверный… «Мать русская, отец юрист» — нормальное происхождение. Его только к микрофону выпусти — полстраны ржать будет, полстраны плакать, и еще полстраны — аплодировать стоя. И плевать, что не бывает трёх половин. Он один такой на этом свете, он один такой на этой планете, чтоб меня! Интересно, как на сей раз партию назовет?

В любом случае — партийное строительство будет явно под крепким контролем со стороны… Да с какой угодно стороны. Скорее всего, партии будут представлять собой креатуры и голос определенных структур, а не слоев общества, классов или бизнес-лобби. Всё классически: не можешь предотвратить — нужно возглавить! Такое у меня вот есть подозрение, наитие, можно сказать…

— Так что — не явишься? На пропесочивание? — уточнил Старовойтов.

— А нахрена? — удивился я. — Еще раз: я в Союзе писателей не состою, у Союза журналистов ко мне вроде претензий нет. Нет?

— Нет.

— Ну и вот. А то в чем они меня обвиняют… Ну так то суд пускай решает, и компетентные органы. Антисоветская пропаганда, порнография и прочие громкие слова имеют весьма конкретные юридические определения. Ну и клевета, кстати, тоже. О! Михаил Иванович, а не подать ли мне на наш, белорусский Союз писателей в суд! За клевету?

— Ыть! — подавился кофе Михаил Иванович. Тут было так не принято. — Может не стоит? Э-э-э, как-то это странно вообще звучит…

— Всё бывает в первый раз… — пропел я. — Ладно, я на тренировку пойду, там с компетентными дядями проконсультируюсь. А вообще у меня к вам есть два вопроса…

— Валяй! — отчаянно махнул рукой директор корпункта.

— Статьи-то берете?

— Беру! — сказал он. — Поставим на следующей неделе скорее всего. А второй вопрос?

— Ну, чтобы мне на них не подать в суд и при этом сделать хорошую мину, и кроме того — не попасть-таки на пропесочивание — нужен благовидный предлог. Скажите вот, например, куда вы меня пошлете… Какого там числа пленум?

— Двадцатого июня, — Старовойтов улыбался вовсю.

— Так какое у меня такое очень важное дело двадцатого июня как можно дальше от места проведения пленума?

— Э-э-э… Археологическая экспедиция доктора Богомольникова на Днепровских курганах?

— Нихрена себе! — я выскочил из кресла (хорошо — не из штанов) и принялся бегать по кабинету. — В Дубровицу?

— Граница Дубровицкого и Лоевского районов, если быть точным. Кому как не тебе знать! Что, удалось мне впечатление произвести, Белозор? Шокирован? Не одному тебе заставлять меня нервничать! А?

— Ага! Михаил Иванович, вы не человек, вы — кусок чистого золота! Я ведь! — я только руками развел. — Это ведь! Ух!

— Да-да, с твоих кладов всё началось, я знаю… Потому и не стал никому больше отдавать. Они там уже две недели работают, в зачет летней практики. Студенты, преподаватели, саперы армейские… Транспорт не дам, сам доберешься. Дубровица же!

— Да-а-а… — я наконец остановился у окна, подставил лицо горячим лучам солнца и блаженно зажмурился. — Двадцатое июня — это как раз суббота. Так я в пятницу после обеда — того? И до понедельника?

— Во вторник материал принесешь — и хорошо будет, — отмахнулся Старовойтов. — А на пленум я сам схожу. Надо же статью эту написать — про осужденного, который не явился на казнь!

— Очень меня обяжете, — приложил я руки к сердцу.

— Чего — обяжу? Мне книжка твоя понравилась, интересно до жути! Ну и будущее, ну и кошмар! Аж дух захватывает. Тут наше настоящее раем покажется! Тепло, светло и мухи не кусают… Я, между прочим, большой ценитель отечественной фантастики, и полное собрание Стругацких себе по предзаказу оформил! И твою книженцию обязательно закажу, и на полку поставлю.

— Ну, мне до Стругацких… — засмущался я.

— Одни хорошо готовят лангет, а другие — драники со сметаной, и при этом и то, и другое — вещи замечательные! — дипломатично поднял вверх рук Старовойтов. — Я люблю и лангет, и драники.

— Вот аки Боженька слово молвили, — не удержался я, и мы рассмеялись.

Таисию в Дубровицу я звал очень убедительно. Во-первых — едва неделя прошла, и снова расставаться очень не хотелось. Во-вторых — Пантелевна по девочкам соскучилась и телеграммы писала, мол, когда навестим? В-третьих — ночь на поезде или — три-четыре часа на автомобиле, в чем проблема? Не дальний свет!

— Знаешь, я кажется накаталась, — парировала Тася. — Я хочу просто пожить: обычно, размеренно, спокойно. На работу ходить, с детьми гулять на речку и в парк. Ужин готовить, телевизор смотреть, книжки читать… Уборку сделать, посуду прокипятить, белье перестирать… Никуда не поеду. Вот через две недели на настоящие археологические раскопки я бы, наверное, с удовольствием посмотрела. Очень интересно! Но сейчас… После этих сборов голова кругом! Мне девчонки там такое устроили… Я ж тебе рассказывала! Ну и после твоих ночных откровений, если честно, тоже побыть наедине со своими мыслями хотелось бы. Без суеты. Нужно, чтобы мозг всё это переварил, понимаешь?