Евгений Кампута – Пуговичные хроники, или Последнее «НЕЛЬЗЯ» (страница 5)

Серый, немодный, с дыркой на пятке, которая смотрела на мир, как грустный, но добрый глаз. Он был немного пыльный, немного мятый, и весь его вид говорил: «Я никому не нужен, но я всё равно здесь».

Он не плакал. Он напевал. Тихо, под нос, грустную песенку без слов. Мелодия была простая и очень тоскливая: бум-бум-шик... бум-бум-шик... одиночество... бум-бум-шик...

Марк смотрел на него и вдруг почувствовал что-то очень знакомое. Эту тоску он узнавал. Она была похожа на ту, что сидела в нём самом, когда он оставлял Пушина у старого сарая. На ту, что просыпалась по ночам и шептала: «Ты не справишься, ты слишком маленький, у тебя ничего не получится».

«Я понимаю тебя, дружок, ты тоже одинокий, как я», — подумал мальчик.

— А ему... можно помочь? — спросил Марк.

В Бюро вдруг стало очень тихо. Замер «Испуг». Застыла птичка-мысль. Даже банки перестали мерцать. Кот, который с лёгкой завистью продолжал рассматривать банку с «Запахом чужого успеха», обернулся.

Барсук медленно, очень медленно поднял бровь. Совунья перестала копаться в карманах и замерла с открытым клювом.

— Теоретически... да, — наконец сказал Барсук. — Слушай внимательно. Чтобы найти своё «Нельзя», и, возможно, кое-кого ещё, тебе нужны три искры. Они зажгут фонарик-жёлудь и укажут дорогу. Их нельзя купить или выпросить. Их можно только заработать.

Он кивнул на корзинку с одиноким носком:

— Первая зовётся Сочувствие. Она рождается, когда ты помогаешь потеряшке обрести покой.

— А вторая и третья? — спросил Марк.

— Вторая — Радость. Она найдёт тебя, когда ты вспомнишь, что такое смеяться по-настоящему. А третья — Принятие. Её не найти, её можно только встретить. В том месте, где ты перестанешь бояться.

Барсук замолчал, словно не хотел говорить больше.

— А где их искать? — не выдержал Марк.

— Если бы я знал, — вздохнул Барсук, — они не были бы твоими.

Он кивнул на корзинку:

— Носок — отличный кандидат, чтобы получить первую искру Сочувствия. Ему не нужно найти пару. Ему нужно завершение. Он застрял в роли «носка без пары» и забыл, как звучит его собственная песня. Не та, что про пару, а та, что про него самого. Помоги ему допеть её.

— Но как? — Марк присел на корточки перед корзинкой. — Я даже не знаю, какая у него может быть песня.

Носок смущённо сморщился и запел ещё тише, будто извиняясь за то, что вообще существует.

Мальчик закрыл глаза. Не чтобы сосредоточиться, а чтобы вспомнить. Вспомнить тоску по Пушину — острую, живую. Вспомнить злость на все «нельзя» — горячую, колючую. Вспомнить своё желание, чтобы всё было иначе — яркое, как вспышка.

И он начал подпевать.

Сначала неуверенно, просто пытаясь попасть в ритм:

— Одинокий носок в корзинке лежит... никого он не греет... никому он не нужен...

Потом громче.

А потом он перестал петь о носке. Он начал придумывать — о том, во что носок, наверное, всегда мечтал превратиться. Он говорил с ним как с лучшим другом, искренне и откровенно.

— Только представь себе, ты мог бы быть не просто носком, — шептал Марк, закрыв глаза. — Ты мог бы быть... тёплым шариком, в котором спит маленький мышонок. Ты согреваешь его в холодную ночь, а он рассказывает тебе сны, которые ему снятся. Сны о сыре, о луне, о том, как здорово — быть кому-то нужным.

Носок замер. Его песня стала тише, будто он прислушивался.

— А ещё ты мог бы быть волшебным мешочком, — продолжал Марк. — В котором паучок хранит свои сокровища. Алмаз росы, пойманной на рассвете. Серебряную нить лунного света. Сушёный смех кузнечика. Ты бережёшь их, а паучок каждое утро благодарит тебя и плетёт новую паутинку — красивую, как кружево.

По Бюро пробежал лёгкий шелест. Банки замерцали ярче.

— Или ты мог бы быть облачком, — голос Марка становился увереннее. — Мягким, пушистым облачком, которое однажды пожалело фею со сломанным крылом. Ты подхватил её, понёс высоко-высоко, показывал ей виды, которых нет ни на одной карте. А она смеялась и гладила тебя по твоей облачной спинке.

И ты должен понять: даже если ты просто носок, ты можешь быть чьим-то счастьем, чьей-то любовью. Ты можешь быть самым нужным! Самым дорогим.

Носок затих.

Его серая шерстяная фактура расправилась, оттаяла, наполнилась тёплым песочным цветом. Дырочка на пятке перестала быть грустной — она стала похожа на улыбку.

И вдруг из самой его сердцевины вырвался звук. Не вздох, не всхлип, а настоящая, чистая, счастливая нота. Она взлетела под потолок, закружилась между банками и рассыпалась тысячей золотых искр.

Одна искорка, самая яркая, мягко опустилась Марку прямо на ладонь.

Она была тёплой, живой, чуть покалывающей. И пахла... чистотой, сосновым мылом и ещё чем-то родным — запахом своей собственной, только что найденной смелости.

— Первая искра, — прошептала Совунья, и в её голосе впервые не было растерянности, только восхищение. — Он тебе поверил! Он всё понял! По-настоящему.

И в тот же миг по Бюро пробежала дрожь.

Банки жалобно звякнули. Мелодии в пару оборвались на полуслове. «Чужая Тоска» сжалась в комок и спряталась на дно аквариума. «Испуг» задрожал сильнее, а птичка-мысль заметалась по клетке, оставляя беспорядочные следы.

На полу, прямо посередине комнаты, из ниоткуда начала проступать серая табличка. Она материализовалась медленно, будто нехотя, но с каждой секундой становилась всё чётче, всё холоднее.

НЕЛЬЗЯ ШУМЕТЬ. (Пункт 7, подпункт «г»)

От неё потянуло ледяным холодом. Пахло пыльным кабинетом и строгим выговором. Казалось, сам воздух вокруг таблички застыл.

Зонт в руке Марка дёрнулся и тихо зазвенел, словно предупреждая.

— Оно здесь было, — беззвучно прошептал Кот (голос звучал прямо в голове). — Наводит порядки. Пошли, пока оно не запретило нам дышать.

Барсук молча протянул Марку маленький медный фонарик-жёлудь. Внутри уже мерцала первая искорка, отбрасывая на стенки тёплые золотистые блики.

— Держи. Нужны ещё две. Три искры укажут дорогу даже к такому скользкому типу, как твоё «Нельзя». Спроси у Громкого Самовара — он помнит все разговоры, даже те, что не договорили. Или у Реки Шуршащих Страниц — она впитывает истории, как губка. Они подскажут.

Он помолчал и добавил совсем тихо, почти шёпотом:

— И береги себя. Твоё «Нельзя» теперь объявило на тебя охоту. Ему не нужен звон. Ему нужна тишина. И оно сделает всё, чтобы ты замолчал.

Совунья, вся дрожа от волнения, сунула Марку в карман пушистый платочек. Он пах свежим хлебом и утренним солнцем — настоящим завтрашним утром, которое обязательно наступит, что бы ни случилось.

Марк шагнул к выходу, широко обходя зловещую серую табличку. На пороге обернулся.

В застывшем, притихшем Бюро Барсук снова склонился над своей огромной книгой. Но теперь его спина казалась чуть менее согбенной, а в движениях пера — чуть больше решимости. Совунья растерянно смотрела на свои пустые лапки, словно пытаясь вспомнить, что же она такое важное только что отдала.

А носок... носок лежал в своей корзинке тихим, умиротворённым клубочком. И в наступившей мёртвой тишине было слышно, как он тихонько, еле слышно, но счастливо мурлыкает свою новую песню:

«Я не просто носок, я — тёплый шарик, в котором спит мышонок. Я не просто носок, я — волшебный мешочек с лунным светом. Я не просто носок, я — облачко, которое пожалело фею. Я — это я, и это так много...»

Дверь захлопнулась с облегчённым звуком «вффф-уф», и живые звуки леса — шелест, звон, далёкие голоса — обрушились на Марка тёплой, спасительной волной.

Кот посмотрел на Марка. Пятая лапа почёсывала его за ухом, а рот материализовался на кончике носа.

— Ну что, Звоночек, — сказал он, — ты не просто ищешь свою проблему. Ты создал своё первое звонкое «Можно». И знаешь что? Твоё «Нельзя» теперь в бешенстве. Оно будет пытаться тебя заткнуть. Заткнуть меня. Заткнуть всех, кто посмеет издать хоть звук. Тишина — его любимый мир. А мы ему его испортили.

Марк посмотрел на фонарик-жёлудь в своей руке, где теплилась и слегка потрескивала крошечная, но непокорная искорка. Почувствовал тепло платочка, пахнущего завтрашним утром, и тот самый «Кусочек завтра», согревающий ладонь, как маленькое личное солнышко.

И вдруг он понял очень ясно.

Он спасал не просто щенка. Он спасал звон. Звон пуговиц под ногами. Звон песен одиноких носков. Звон чашек, наполняющихся чаем. Звон живого, тёплого, чудесного беспорядка — всего того, что делает мир настоящим.

— Пошли, — сказал Марк.

И шагнул вперёд — навстречу журчанию Реки Шуршащих Страниц, навстречу пахнущему тайнам Громкому Самовару, навстречу своему второму «Можно».

Кот довольно фыркнул и прибавил шагу. Пятая лапа на прощание помахала Бюро, которое осталось далеко позади, и снова принялась ловить ускользающий хвост.

А в Бюро, в наступившей тишине, носок продолжал мурлыкать свою новую песню. И Барсук, слушая её, впервые за много лет улыбнулся по-настоящему.

Глава 5

Кот шагал по тропинке так быстро, что пятая лапа едва успевала за ним. Она то вырывалась вперёд, то возвращалась и сердито тыкала Кота в бок — мол, не гони, я тут главная по навигации.