Евгений Иванов – Записки и стихи переводчика (страница 3)
И вдруг всё изменилось. И завертелось-закружилось в немыслимой круговерти. Долго рассказывать…
Близнецы, которые уже почти забыли о существовании друг друга, начали стремительно сближаться. Нет, они не встретились в бою. Это было бы слишком литературно, сказочно красиво…
На самом деле тот уральский с размашистой белой Z по бортам вдруг чихнул на убитой дороге при передислокации и замер. На обочине стоял убитый остов такой же машины со смещенной с основания башней. Прямое попадание, сдетонировал БК.
– Вот ведь как, брат, – подумалось так…
– Семенов, что там у тебя? Нельзя здесь стоять!
– Сейчас, командир, поедем! Ведь нам неслабо прилетело!
Пока механик ковырялся в движке, Т-72 пытался хоть что-то понять. Вчера он наблюдал, как Ми-28 дал залп по Ми-8, совсем не ми-ми-мишно. Тот взорвался и факелом пошел к земле. Неужели это всё из-за буквы Z? Её отсутствие или наличие могут так много значить?
Ну, глуп я, наверно… Люди разберутся, они умные.
– Готово!
Танк чихнул, взревел мотором, мотнул больной башней и понесся к новому месту назначения, оставив ржаветь корпус близнеца на обочине.
Размышления танка Т-72
Люди умные. Люди не могут ошибаться. Недаром ведь они создали такого красавца, как я. Правда, я их не всегда понимаю. Вот вчера с экипажем слушали радио из Москвы. Там один крупный чиновник сказал: «Я люблю наше народонаселение». А я такого выражения не встречал. Может оговорился? Но он эту фразу повторил еще раз. Твердо так. Я задумался. Вот мой командир танка. Он любит жену и дочку. Их фотография у меня внутри приклеена. У механика-водителя есть девушка. Он ей по телефону всегда говорит «люблю тебя», когда треска в эфире нет и звонить можно. А как можно любить народонаселение?
Потом я догадался:
Он ведь чиновник высшего ранга, раз уж по радио выступает? Видимо, таким людям дан особый дар, другим недоступный. И они могут любить народонаселение. Вот. Это я сам додумался!
Что-то я стал много думать. Сейчас идут боевые действия, ну и надо воевать. Чего там думать? Думать можно, когда стоишь в ангаре, дремлешь. Тогда хорошо думается. Или потом, в старости. Стоишь на постаменте, смотришь в небо, молодость вспоминаешь. А внизу почетный караул, цветы. Молодожены по пятницам фотографируются. Хорошо!
P.S. Простите… Я думал, что всё сказал. А сейчас до меня вдруг дошло, почему нас на постаменты ставят пушкой вверх, хотя мы по самолетам не стреляем. А это просто символ такой. Значит, что можем мы еще. Ведь что-то мы можем? Простите опять же, если что не так.
Вот теперь всё.
Лето 2022 г.
Инъяз
Стояло чудное восхитительное лето 1979 года. Школа кончилась. Огромный замечательный мир, грядущее завоевание Москвы… Моя любимая девушка, на год младше, с жесткими курчавыми волосами, говорила:
– Женя! Никаких общаг! Жить будешь у моей бабушки на Вернадского… я через год приеду.
Моя мудрая мама уже с начала июня сидела в Наро-Фоминске в длинной командировке, чтобы чадо не наделало бед, пытаясь покорить столицу… Меня встретила прямо на Ярославском:
– Женя, без шансов! Еще и предолимпийский год! Генералы на «Чайках» с дочками…
– Мам, и куда?
– Да вон, город Горький рядом! Переводческий факультет! Хоть какие-то шансы. За час сидения в кафе в Александровском парке моё сопротивление сломали… Появились легкие сомнения в собственной гениальности. Билеты Москва-Горький у мамы давно лежали в сумочке…
Горьковский Государственный Педагогический Институт иностранных языков имени Н. А. Добролюбова, ГГПИИЯ, инъяз, переводческий факультет! Поступить в такое заведение не представлялось возможным. Только ворваться, пробить окна, двери, стены ударом ноги с восточным криком И-И-Я!!!
Мы сдали документы в приемную комиссию, я заселился в общагу для абитуры, мама положила мне 100 рублей в центральной сберкассе на книжку и сказала:
– Всё, сынок! Дальше ты уж сам! А у меня работа…
Со мной в общежитии на соседней койке жил Гриша Гуревич, мальчик закончил английскую спецшколу в Душанбе. Папа- главный инженер чего-то ирригационного, мама преподавала английский. Общаясь с ним, я понял, что ни хрена я не крут в аглицкой мови… Он улыбался, глядя умными еврейскими очами:
– Жень, да поступишь ты… Это меня выпрут по статье!
– Какой?
– Все национальности у нас равны и вообще все люди-братья!
О негласном антисемитизме на государственном уровне я тогда не знал почти ничего.
И вот он наступил, день Ч. Первый экзамен. Язык! Огромная толпа у входа. Я приехал к шапочному разбору. Как выяснилось, одна пара преподов не явилась по болезни, так что для меня всё это грозило растянуться в пытку ожиданием до вечера, что и произошло.
Я бродил по Верхне-Волжской набережной, с грустью думая, что осенью в армию, если ничего у меня не получится. В полуобморочном состоянии в восемь вечера я зашел в аудиторию и взял билет. Отвечал какой-то огненно-рыжий парень, громко, уверенно, экзаменаторы млели:
– Довольно, молодой человек! Учитесь в нашем ВУЗе! Потом последовали две двойки. Я последним взошел на Голгофу… Нет, я отдавал себе отчет, что всё не так плохо… где-то между «хор» и «уд». Женщины были заметно уставшими и дали мне «хор». Шансы оставались… Гуревичу поставили тройку, чему я несказанно удивился.
… Где-то в девятом классе я прочитал Шекспира и был потрясен напором страстей. Нет повести печальнее на свете… Тут же появилось желание перевести это обратно на английский. Родилось что-то вроде:
No story sadder in the world as yet
Than story of Romeo and Juliette
То есть, зачатки гениального переводчика в себе я чувствовал. С необычайной легкостью я стал переводить Битлз и прочая. Получалась, естественно, такая же несусветная юношеская галиматья…
На сочинение я шел уже без особой опаски.
Разливанное море абитуриентов сужалось к узенькому проходу в экзаменационную зону, где строгие контролеры требовали предъявить пропуск. Сочинение писали все сразу в восьми, кажется, аудиториях. Я сунул руку в карман и похолодел. Штирлиц был на грани провала. Я отчетливо вспомнил, как причесывался у зеркала перед выходом из общаги. Вместе с расческой я вытащил из кармана и пропуск.
И расческа, и пропуск мирно покоились на тумбочке у зеркала сейчас. До начала сочинения оставалось минут 20. До общаги было минут 40 езды с пересадкой в одну сторону при самом хорошем раскладе… Идти искать начальство и умолять? Нет, не вариант, займет слишком много времени. Я пулей вылетел на улицу. Такси затормозило через минуту. Уже удача!
– Командир! В Щербинки и сразу обратно! Плачу пятерку!
По счетчику там набивало около четырех рублей, но я не жадничал: отдам пятерку- напишу на пятерку!
В аудиторию я вошел, когда уже вовсю скрипели мозги и строчили шариковые ручки соискателей. Комиссия смотрела на меня с легким изумлением. Я объяснил все честно… После короткого совещания председатель комиссии кивнула:
– Ладно, садитесь и пишите! Может, что-то и успеете.
Я уставился на доску. Предлагалось три темы на выбор. Бинго! Онегин и Печорин! Проблема «лишнего человека»! Сравнительный анализ! Это моё! Этих ребяток я в школе примерял на себя, были у меня и княжны мери и татьяны…
Я решительно отодвинул в сторону стопку бумаги для черновиков и застрочил на проштампованных экзаменационных листах.
Результаты вывесили на следующий день после обеда. На весь поток была одна пятерка… и она была моя!
Грише поставили два. Он дернулся выяснять. За что?
«Не раскрыта тема». Классика жанра советских времен.
– Гриша! На хрена тебе был Достоевский? Его еще ни один критик не раскрыл!? Брал бы уж Маяковского…
– Жень, я люблю его.
Фёдор Михалыч похоронил очередного еврейского мальчика, сам того не желая.
Вечером мой сосед пришел с бутылкой марочного вина и попросил переночевать где-то в другой комнате. Мы жили на девчачьем этаже, все дружили… Две девушки по-соседски предоставили мне свободную койку.
Утром я мотался на консультацию по третьему экзамену (русский и литература устно). Когда вернулся, в моей осиротевшей комнате на столе были два стакана и пустая бутылка. На стене губной помадой размашисто красовалась надпись: «Кончен бал, и кончен вечер!» Группа «Машина времени» начинала набирать популярность. Я надеюсь, что у Гриши Гуревича жизнь всё-таки сложилась нормально.
… Где-то в мае того года, я, зная, что мой институт будет гуманитарным, и литературу все равно сдавать, придумал хитрый технический план. Магнитофон Астра-4 штекером подключался к телевизору Темп. А еще он имел низкую скорость-4. Пинк Флойд, конечно, слушать противно, а вот для литературных чтений- самое оно. Год был урожайным на всякие даты рождения и смерти Великих- ну, Чехов там, Толстой, Горький и пр. Так что неделя у меня начиналась с просмотра программы передач двух доступных в городе каналов ЦТ. Полтора месяца я писал всё подряд: все цитаты, дискуссии, мнения… Набралось три больших бобины. А потом я это слушал, когда мыл посуду, гладил, мыл полы, засыпал… Молодой мозг впитывал информацию как губка!
Так что на третьем экзамене я шибко обезьянничал. Закатывая глазки, рассказывал экзаменаторам, что именно писал больной Чехов из Крыма Горькому по поводу премьеры пьесы «На дне». Да еще того-то числа… Дамы балдели. Пятерка была обеспечена.
А к истории мы, оставшиеся, уже почти и не готовились. Конкурс упал почти до нуля. Историю я знал великолепно, особенно Вторую мировую и Октябрь 1917 года… Да и Пугачев с Наполеоном были в друзьях.