Евгений Иоников – Константин Григорьев. Минское антифашистское подполье в рассказах его участников (страница 2)

Переночевав у Григорьева, утром Казинец пошел разыскивать семьи эвакуированных работников предприятия. В девятом часу, к открытию конторы, отправился в город и Григорьев.

Расставаясь, они условились вечером снова встретиться у него на квартире. Эта встреча, однако, не состоялась. Придя в контору, Григорьев обнаружил ее сгоревшей от попавшей в здание бомбы (24 июня первый налет немецкой авиации состоялся в 9 часов 40 минут утра). После этого он направился в ЦК, затем в Совнарком. Но там уже было пусто23.

ПРИМЕЧАНИЕ 2: Как сообщает Ирина Воронкова, приказ командующего Западным фронтом Д. Г. Павлова об эвакуации из Минска ЦК КП (б) Б, Совнарком БССР, Президиум Верховного Совета БССР, Минский горком и райкомы партии, горсовет, облисполком, райисполкомы, ЦК ЛКСМБ и некоторые другие организации получили 24 июня в 8 часов вечера. Руководители БССР из столицы выехали на автомашинах в Могилев в промежутке между 2.00 и 4.30 утра 25 июня24.

Галина Кнатько полагает, что решение на эвакуацию было тайным, жители города о нем не подозревали; этот же историк сообщает, что официальная эвакуационная комиссия была создана только 25 июня, когда руководство республики находилось уже в Могилеве, куда оно выехало еще вечером 24 июня после того, как противник целый день бомбил город25.

В облздравотдел его не пустили, так как в учреждении готовили документы к эвакуации.

Вечером, однако, и в это здание попала бомба, все служащие вышли наружу, после чего вынуждены были заботиться о себе самостоятельно. Григорьев разыскал в возникшей неразберихе жену, они забрали у няни свою дочь и попытались уйти на восток по Червенскому шоссе. На следующий день под Смиловичами путь бегущим от войны людям преградил немецкий десант26. В скором времени Григорьев вынужден был привести свою семью обратно в Минск. Вернулись они, судя по его послевоенным высказываниям, 28 или 29 июня 1941 года27. Дом по Володарской улице оказался разрушенным бомбой28, поэтому обосновались они у няни их дочери Громыко Дарьи Прокофьевны, проживавшей по Койдановскому тракту 5829 (прежнее название улицы Чкалова).

***

На допросе в НКГБ БССР (23 июля 1944 года) Константин Григорьев назвал другую дату их возвращения «из беженства»: 5 июля 1941 года. Тем самым он, вероятно, пытался оградить себя от излишних вопросов относительно его возможного пребывания в лагере, устроенном немцами в Минске в первые дни оккупации. 2 июля по городу был распространен приказ военного коменданта о регистрации мужского населения; регистрация проводилась 3 июля, результатом этой акции стало заточение практически всей мужской части жителей города в лагере на Сторожовке (позже лагерь был перемещен в огороженное колючей проволокой поле в Минском пригороде под Дроздами) – на несколько дней, для выявления партийных функционеров, евреев и других нежелательных с точки зрения оккупационных властей для дальнейшего проживания в городе лиц. Утверждая, что он вернулся в Минск уже после завершения регистрации, Григорьев давал понять, что никак не мог оказаться в лагере. Остается неизвестным, поверил ли Григорьеву в этом отношении допрашивавший его следователь – тем более, что и на несколько следующих вопросов касательно его обустройства в оккупированном городе Григорьев давал явно неудовлетворительные ответы: по поводу прописки никуда не обращался (его супруга Людмила Кашечкина спустя месяц после их возвращения сходила в домоуправление и прописала семью в доме у Громыко Дарьи Прокофьевны); требуемую оккупационными властями регистрацию коммунистов он проигнорировал, в контакты с управдомом района не вступал, и в первый период немецкой оккупации (до мая – июня 1942 года) официально нигде не работал30.

Инициативная группа. «Нефтяники»

Потом дал знать о себе Исай Казинец.

Первую их встречу Григорьев датирует первыми днями июля. Вскоре после возвращения в город Людмила Кашечкина на развалинах их дома обнаружила записку Казинца (углем на уцелевшем обломке стены), после чего разыскала его и привела на Койдановский тракт, 5831.

В беседе с ним Григорьев выяснил, что Казинец установил связь с еврейским гетто и оказывал помощь его обитателям – однажды он заговорил с женщинами из рабочей колонны32, те сетовали, что на работу их водят по улицам, на которых невозможно купить продукты и лекарства.

Казинец вызвался помочь оказавшимся в беде людям. Возможно, от безысходности, они доверились незнакомцу: утром по пути в город узницы гетто снабжали Казинца деньгами, при возвращении колонны в лагерь он передавал им необходимые в их положении вещи.

Совершенно очевидно, что их встреча если и произошла в обозначенные Григорьевым сроки (первые дни июля), то пересказанный разговор с Казинцом не мог состояться в те дни; такая беседа вообще не могла проходить в июле, поскольку создание гетто, о связях с которым говорил Казинец, было завершено лишь 1 августа33.

Ошибка Григорьева в датировке событий не отменяет, однако, контактов Казинца с узниками этого лагеря, но, как это видно из сказанного, они могли состояться не ранее августа. На первых порах его связи с обитателями того лагеря явно ограничивались актами гуманитарного характера, но это в скором времени перестало удовлетворять Казинца.

Летом 1941 года в доме №75 по Червенскому тракту часто (почти ежедневно) встречались несколько человек, знакомых по довоенной работе. Этот дом принадлежал родителям бывшего сотрудника транспортного отдела Главнефтесбыта Вячеслава Никифорова. Помимо него и двух других нефтяников (Григорьева и Казинца) к ним часто присоединялся попутчик Казинца по бегству из Белостока Георгий Семенов. Собирались обычно в саду этого дома, под яблоней с широкой кроной; вполне можно полагать, что дело у них не ограничивалось одними только беседами.

На очередной такой встрече по инициативе Исая Казинца они сговорились создать «Инициативную группу по оказанию помощи Советским людям». На допросах 1944 – 1946 годов Григорьев датировал это событие августом 1941 года34.

Руководство группой было возложено на Григорьева, вероятнее всего, по старшинству – как по возрасту, так и по довоенному положению он был старше Казинца и Никифорова35. Георгий Семенов был среди них новичком и не претендовал на лидерство.

Четырьмя указанными лицами состав «инициативной группы», в сущности, и ограничивался. Жену Константина Григорьева Людмилу Кашечкину и Лелю Ревинскую, с которой жил Казинец у нее в доме по адресу Берсона, 12а (угловой дом рядом с польским костелом36), лишь с определенной долей натяжки можно считать ее членами, их, по словам Григорьева, привлекали к работе время от времени, главным образом для установления связей с оставшимися в городе знакомыми коммунистами37.

В некоторой степени это относится и к Зубковскому Антону (до войны работал председателем [проф] союза нефтяников), Лаврову Ивану, (бывшему начальнику милиции 1-го района Минска) и Демченко (начальнику спецчасти комбината (?) довоенной поры, имя его не известно). В качестве участников их с Казинцом инициативной группы Григорьев упоминает названных лиц лишь несколько раз – в своих показаниях на следствии, перечисляя состав этой группы и потом, рассказывая следователю о дальнейшей их судьбе. Согласно его показаниям, Зубковский был арестован в апреле 1942 года и повешен немцами в ходе весеннего разгрома подполья, а Демченко и Лавров летом того же года ушли в партизанский отряд, дальнейшая их судьба на момент допроса Григорьеву известна не была38.

На том же собрании в саду у Никифоровых они распределили роли. За Исаем Казинцом оставили возложенную им ранее на себя обязанность поддерживать связь с гетто, Семенов должен был слушать сводки информбюро (у него был радиоприемник) и готовить листовки для информирования людей39. Вацлава Никифорова Григорьев называет ответственным за организацию типографии40, которая, впрочем, будет создана только к началу 1942 года. Сам Григорьев брался привлечь к участию в сопротивлении знакомых ему коммунистов, работавших в железнодорожном депо и конторе «Заготзерно».

К вопросу о Доппарткоме

Инициативная группа нефтяников была оной из первых в городе, но не единственной из числа заявивших о себе на начальном этапе оккупации. Изданный в 1978 году справочник «Подвиги их бессмертны» оценивал число таких групп пятьюдесятью по состоянию на декабрь 1941 года. В их числе это издание упоминает подпольные организации в Октябрьском районе Минска (инициативная группа Казинца и Григорьева), в железнодорожном депо станции Минск товарный, на вагоноремонтном заводе имени Мясникова, а также ячейки на на 1, 2 и 3 кирпичных заводах, ТЭЦ-2, в хлебопекарне на Сторожовке, подпольные группы на Комаровке, в гетто и в других районах Минска41.

Вопрос об их объединении под единым руководством встал ближе к октябрю. При этом, совершенно очевидно, что в условиях тех лет руководящий орган (центр) объединившихся подпольных групп мог быть образован, существовать и получить послевоенное признание только в форме партийного комитета42.

10 сентября 1959 года в КГБ при Совете Министров БССР была составлена справка «О Минском подпольном городском комитете партии периода 1941 – 1942 годов» (среди коллектива авторов отметим подполковника Бровкина – за три дня до этого его доклад заслушивался на посвященном деятельности партийного подполья в г. Минске заседании Бюро ЦК КПБ у Кирилла Мазурова43).