Евгений Ильичев – Последний контакт (страница 38)

В кают-компанию вошел Вершинин. Увидев Ильина, пилот присвистнул:

— Господи, что с вами случилось?

Ильин отмахнулся:

— Счастливый случай. Андрей спас мне жизнь.

Вершинин перевел взгляд на сконфуженного Балычева и саркастично отметил:

— От души спасал, как погляжу.

— Так, друзья, — поднялся с места Сопкин, — я рад, что это недоразумение разрешилось, но остался ещё один вопрос: что же произошло с капсу…

— Капитан, приём! — чирикнула рация. Напряженный голос Корнеева прервал Сопкина.

— Да, что такое?

— Тут геолог, он…

— Что? Денис, тебя плохо слышно. Что с геологом?

— Васильев мёртв, — буквально выдавливая из себя слова, доложил Корнеев. — Лежит у себя в каюте с проломленным черепом.

Было непонятно, специально Корнеев передал это сообщение по общей связи или же просто не подумал, каким шоком для всех оно обернётся.

— Твою мать! — выругался Медведев, опуская руку с раствором. Его тут же ткнула в бок Мирская, и он опять поднял флакон.

— То есть как мёртв? — не поняла Алла Марр, окидывая кают-компанию взглядом. — И чего мы сидим?

Первый шок схлынул, и после слов Аллы Марр все, кроме Ильина и Медведева, бросились к каюте геолога.

— Всем оставаться в коридоре! — хриплым голосом скомандовал Сопкин. — Пропустите Валерию!

Медик протиснулась в полупустую каюту геолога, замерла на секунду в нерешительности, огляделась. Васильев лежал на полу посреди помещения, уткнувшись лицом в небольшую лужицу собственной крови. Вокруг никаких следов сопротивления или борьбы. Мирская присела возле трупа и на всякий случай проверила пульс.

— Мёртв, — констатировала она, чем вызвала волну перешёптываний за спиной. — Он ещё теплый, смерть наступила недавно и, судя по всему, была мгновенной.

— Поясните, — потребовал Сопкин, переступив порог каюты и замерев у ног покойного.

— Удар был один, прямо в темя, — девушка указала пальцем на рану, зияющую прямо по центру лысины — края её были отчетливо видны. — Били тяжёлым тупым предметом.

— Может, этим? — Сопкин указал носком ботинка на продолговатый газовый анализатор, лежащий возле свёрнутой в углу каюты постели. Довольно тяжёлая штука из металла — одна из геологических игрушек. Мирская пригляделась к предмету и кивнула головой.

— Вероятно, да. Края раны и вмятина в костях черепа по форме сопоставимы, да и на анализаторе видны кровь и частички ткани. Удар нанесён сверху вниз. Бедняга даже не понял, что произошло — рухнул на пол и больше не шевелился. Видите, — она указала рукой на лужицу крови, — кровь на полу не размазана. Он не страдал, не пытался уползти или защищаться. Просто умер, и всё.

— Значит, он знал убийцу? — предположил из коридора Вершинин.

— Почему сразу убийцу? — спросила Марр, но тут же поняла свою оплошность.

— Ну, не сам же он себе башку проломил! — рыкнул на девушку Балычев, но та уже подняла руки.

— Да поняла я уже, извините, ступила.

— Да, ребята, — горько выдохнув, сказал Сопкин, — то, что это убийство, думаю, очевидно и без следствия. Но мне совсем не очевиден факт, что Васильев знал убийцу — он мог просто не закрыть каюту. Нападавший мог тихо войти, взять с пола первый попавшийся под руку предмет и ударить им геолога, пока тот стоял к нему спиной.

— Тоже верно, — согласился Вешинин. — А только меня напрягает, что мы так спокойно обсуждаем убийство нашего товарища?

— А что ты предлагаешь? Биться головой о стену? — съязвил Балычев.

— Я ничего не предлагаю, просто… — Вершинин запнулся, но Сопкин продолжил за него.

— Сергей хочет сказать, что мы все под подозрением. Убить действительно мог любой. И я полагаю, вычислить убийцу будет непросто. Реальным алиби обладает только пилот, дежуривший на мостике в момент убийства.

— То есть, — уточнил Вершинин, — это точно не я?

— А ты в себе сомневаешься? — поинтересовалась Марр.

— Всё зависит от того, когда именно он умер, — возразила Мирская. — Васильев мёртв около двух часов, судя по свернувшейся в ране крови, температуре тела и сухости глазных яблок. Сама причина смерти тоже не вызывает у меня сомнений. Другое дело, что удар мог быть нанесён гораздо раньше наступления смерти. Не хочу никого расстраивать, но убить его мог любой из нас.

— Если только у кого-нибудь нет убедительного алиби, — закончил Сопкин и как-то странно посмотрел на Мирскую.

— Что для вас является убедительным алиби? — уточнил Корнеев.

— Если, скажем, вы, Денис, проводили ночь один, то у меня для вас плохие новости — вы под подозрением.

— В том-то всё и дело, — сказал Корнеев, — что это была ночь. Людям свойственно проводить ночи в собственных каютах.

— В норме — да, — согласился Сопкин, — но в вашем с Валерией случае я бы уже рассекретился.

Мирская покраснела и замерла. Капитан пристально посмотрел на девушку, а затем перевёл свой испытующий взгляд на Корнеева.

— Да ладно вам, — махнул рукой Балычев, — уже все знают.

— Что знают? — почти шепотом спросила Валерия, поднимаясь с пола.

— Валерия, — тихо сказал Сопкин, — я заходил к вам в полночь. Вас в каюте не было, да и вообще ваша каюта выглядит практически нежилой. Ваши с Денисом голоса доносились из его каюты. Избавьте нас и себя от лишних подозрений. Вы проводили ночь вместе?

Красная как рак девушка испуганно перевела взгляд на Корнеева. Мужчина кивнул ей одобрительно — скрывать их связь было уже глупо.

— Да, капитан, этой ночью мы с Валерией были вместе и не покидали моей каюты до самой тревоги.

— Голубки, — презрительно сказал Балычев и демонстративно отвернулся.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Сопкин, не до конца понимая, почему собственная репутация для Валерии была важнее обретения железного алиби. — Предположим, что у Мирской и Корнеева было чем заняться этой ночью, помимо сговора с целью убийства безвредного геолога. Их, хоть и с натяжкой, можно исключить из списка подозреваемых. Но сам круг подозреваемых от этого не сильно сократился.

— Да уж, шесть человек, — протянул Корнеев. — Без доступа к камерам такое дело не распутать.

— Классический герметичный детектив, — подытожил Сопкин. — Как же меня это всё… — он потянулся вверх, словно у него затекло всё тело, затем внезапно махнул руками и предложил. — Думаю, стоять тут над трупом — не лучшая идея. Валерия, потрудитесь изучить тут всё, конечно, в меру вашей компетенции. Доложите обо всём примечательном мне лично. Труп, думаю, следует упаковать в гермопакет и перенести в секционный зал. Корнеев, Балычев, попрошу вас даме в этом помочь. Как управитесь, жду вас всех в кают-компании. Нам есть что обсудить.

— А отпечатки пальцев или следы поискать нам не нужно? — насторожилась Алла Марр.

Сопкин внимательно посмотрел на девушку-пилота и пояснил:

— Вы были тут, Алла?

— Была, — не понимая, к чему клонит капитан, ответила Марр.

— Проводили с геологом время, вещи ему помогали переносить, так?

— Ну, так.

— Ну, так если мы сейчас возьмем отпечатки пальцев в этой каюте (не знаю, правда, как это делается, но предположим, кто-то сможет это организовать), то выйдет, что все здесь присутствующие так или иначе оставили в ней свои следы. На этом анализаторе, — Сопкин указал на орудие убийства, — наверняка есть и мои отпечатки, и ваши, и вообще чьи угодно. Мы «Марк» все вместе разгружали. Никакие следственные мероприятия, Алла, геолога уже не вернут. Единственное, на что можно сейчас уповать, это на совесть того, кто это сделал, — капитан обвёл присутствующих взглядом и повторил. — Сегодня в кают-компании нам нужно решить, как жить и работать на «Осирисе» дальше. И мы сегодня оттуда не выйдем, не выработав какой-либо рабочей стратегии безопасности для всех.

Глава 18

Физик лежал на полу с закрытыми глазами. Капельница уже закончилась, носовое кровотечение остановилось. Голова гудела и кружилась при любом движении, но тошнота после вмешательства медика Мирской отступила, чем не преминул воспользоваться капитан. Вернувшись в кают-компанию в сопровождении Аллы Марр, Сопкин первым делом в подробностях описал место преступления физику.

«Интересно, — думал Ильин, через силу слушая подробный рассказ, — не сам ли капитан убил бедного геолога? Зачем он так подробно всё описывает?»

По сути, только у капитана был реальный мотив для убийства, размышлял физик. Себя Ильин, естественно, не включал в списки потенциальных преступников, хотя и понимал, что в глазах других он тоже был под подозрением. Его больше беспокоил другой вопрос — кто пытался сжечь капсулу? В сравнении с этой диверсией убийство не казалось ему таким уж серьёзным преступлением. По общей реакции экипажа на столь страшную новость Ильин понял, что с людьми на «Осирисе» действительно творится что-то неладное — слишком уж сдержанно и буднично все восприняли смерть человека, с которым провели в полёте несколько месяцев, не говоря уже о годах, проведённых в гибернации.

Мысли Ильина путались, каждое новое предположение о природе и причинах всей цепочки событий, начиная с выхода из криогенного сна на «Марке» и заканчивая этим странным убийством, отзывалось острой головной болью, но не думать о происходящем он не мог. Один человек убивает другого, размышлял физик. Убийство — чисто животная функция, функция хищника. Человек, бесспорно, тоже хищник, но хищник новой формации — организм, наделённый высокоразвитым интеллектом, имеющий в своём арсенале высшую нервную деятельность. Более того, человек давно вышел за рамки свойственного животному миру закона естественного отбора. Только этот вид на Земле обладает настолько развитой психоэмоциональной функцией, что способен попрать инстинкты одним усилием воли. Инстинкт самосохранения, пищевой инстинкт, родительский, стадный, познавательный, половой — любой из этих базовых инстинктов человек способен заглушить, а в ряде случаев и отключить. Только человек наделён такими качествами, как сострадание и жертвенность. Но что видел Ильин сейчас? Погиб человек, убит другим человеком, а все вокруг ведут себя так, словно тот просто вышел покурить и не вернулся. Ушёл так ушёл. Неужели нейроинтерфейс на «Осирисе» развит настолько, что способен блокировать или, наоборот, активировать психическую деятельность человека? Если это так, думал Ильин, то у нас у всех серьёзные проблемы.