Евгений Гущин – Луна светит, сова кричит. Рассказы (страница 5)

— Да ну!

— Отдал бы. Там они, эти яблоки, ничего не стоят.

— Ох-хо-хо, — зевнул Трофимыч. — Никак всерьез запил Васька, будь он неладен.

— Говорю, покричать надо, — раздраженно сказал Степан.

— Кричи, коль охота, — проворчал старик. — Ты вон какой медведь. Может, и услышит.

Степан подошел к самой воде, наклонился, сложил руки рупором:

— Э-э-э-эй! Па-ро-о-о-м! Давай сюда-а-а-а!

Прислушался. «Уда-а-а-а»! — ответили скалы сквозь шум Катуни. Постоял, потоптался, скрипя галькой. Не видно парома. Только совсем редкие огоньки, будто брошенная в траву горсть светлячков.

— Морду бы набить твоему Ваське, — сказал деду зло.

— Какой он мой? — обиделся тот. — Мои не пьют. Они люди степенные. Сашка — тот милиционером работает. Ванька — бригадиром.

— Сашка — милиционером? — поразился Степан. — Да мы с ним огурцы из совхозных парников крали и продавали шоферам на тракте.

— А теперь сам озорников ловит, — сказал дед.

— И много у вас озорников?

— Нет, не много. Народ сытно живет. Пацаны разве из-за девки когда подерутся. А так — тихо.

— А вот в Азии народ отчаянный. Наверное, у них кровь горячей от климата… Да… Ну, а мои братья как, тоже в начальство выбились?

— Меньший-то, Алешка, в армии служит. Карточку недавно прислал. Справный такой солдатик. Значки на груди. Федор — тот агроном. Видный мужчина. Его больше по отчеству зовут. Парторгом он, башковитый мужчина.

Степан осторожно поглядел в мою сторону.

— Спит?

— Дрыхнет, — скучно подтвердил дед и зевнул.

— Трофимыч, ты вот скажи мне, — голос дрогнул. — Скажи… Братья у меня — люди. Сам видишь. Федор, вон, агроном, парторг… А я… Может, не надо мне домой носа казать? А? Вдруг им вред какой принесет это? Лучше, — он судорожно глотнул воздуху, — выйду на тракт, проголосую и снова на попутной? А? Трофимыч?

— Сам гляди… Чужому человеку трудно советовать, — уклонился старик. Заворочался, устраиваясь поудобнее. — Может, и рады будут, а может…

— Понятно, — оборвал Степан. Обхватил колени руками, опустил голову. — И меня могут за аварию забрать. Твой же Сашка и заберет. А? Как, заберет старого друга? Скажи.

Старик промолчал.

— Нет, ты мне скажи: заберет меня Сашка?

— Кто его знает, — выдохнул старик.

С реки похолодало. Трава приняла росу. Степан поднял воротник пиджака, прикрыл грудь, поежился.

— Трофимыч, а Трофимыч, — позвал шепотом. — А Марийка где? А?

Старик, подобрав в комок по-мальчишечьи сухонькое тело, ровно посапывал в телогрейку.

— Где Марийка, Трофимыч, слышишь? Эх, старик, старик… — зашуршал папиросной пачкой: пустая. Сломал ее в кулаке, отбросил с досадой.

Катунь шумела на перекатах и слегка поблескивала. И не было других звуков. Ни полуночного крика птицы, ни гула проходящей по тракту машины. Река все их растворила в своем неумолчном шуме и властвовала, дыша прохладой.

Степан сидел неподвижно и глядел на реку, и слушал, как шумит Катунь. А парома все не было…

ЧЕПИН, УБИВШИЙ ОРЛА

После еды отец достал из кармана мятую пачку «Прибоя», бережно вышарил папироску, поправил ее, прикурил и сказал Петьке задумчиво:

— Ты тоже собирайся. С нами поедешь… — Помедлил чуть, затягиваясь дымом. Прищурился на старшего, Серегу:

— Как угодья? Глядел?

— Понятно, глядел, — усмехнулся Сергей. Степенно и чуть снисходительно. Он сидел на полу, привалившись к стенке, скрестив руки на груди.

Его усмешка не понравилась отцу. Он сторожко оглядел всех сыновей, изучающе. Нахмурился. Резко обернулся к Сергею. Глаза его так и буравили сына.

Сергей погасил улыбку на всякий случай.

— По всем логам проехал, понизу и поверху. Семена осыпались… Все в норме… — сказал немного обиженно и покорно.

— Ну, гляди… — расслабился отец, довольный послушанием. — Покурим и поедем. Вы все на сенокос, а ты, Петька, со мной к овечкам.

Петька согласно промолчал, и на душе отца полегчало. Весь вчерашний день пристально наблюдал за сыном. Как он после интерната: обрадуется ли каждой домашней мелочи, потянется ли к хозяйству. Как бы не разбаловался в интернате. Ведь на всем готовом жил.

С утра сын вместе с остальными братьями пилил дрова. Отдыхал чаще других. Понятно, отвык. После обеда взял коня и уехал в горы. Вернулся только к вечеру. «Соскучился по седлу, значит», — порадовался отец. Но увидел книжку, засунутую за ремень, и ругнулся с досады.

Внешне Петька по-отцовски бесстрастен. Свои чувства не выявляет напоказ. «Вот дьявол», — удивлялся отец невозмутимости сына. Это его и радовало, и тревожило. «Мужчина должен быть спокойным, но что у него на уме?» Искал что-то в сыне и не находил. «Может, еще все ладно будет, — утешал себя. — Необученную лошадку в пару со старой запряжешь — и обучится, притрется. Вон как с Серегой. Только воли Сереге не надо давать».

Отец глянул на Сергея. Строго и пристально. Тот поднял недоумевающие, покорные глаза. «Ну, этот-то на привязи», — подумал отец и протянул ему пачку.

Петьке тоже хотелось курить. И он вышел во двор, где лежали не просохшие еще от предутренней росы седла и уздечки.

Там, в поленнице, под берестой нашел чуть влажный окурок толстой папиросы. Бережно подержал на ладони и спрятал в кепку. Подумал: «В горах искурю».

Солнце еще ворочалось где-то за горой, лениво плавило редкие облака, а все окружающее уже томилось от ожидания тепла и света. В ельнике вразнобой заливалась мелкая птица, а пестрый полевой цвет нацелился головками на гору, лесистая вершина которой разгоралась веселым светом невидимого пока солнца.

Копыта пяти лошадей звонко чмокали по узкой тропе. Петькины сапоги и брюхо его лошади враз стали мокрыми от высокой росной травы, и он приотстал, пропустив братьев вперед. Сергей, объезжая Петьку, влажно блеснул зубами, дернулся на коне призывно. Расстегнутая клетчатая рубаха запузырилась на спине. Черный жеребец его скакал напористо, рассекая траву грудью, вытянув шею и распустив нестриженый хвост по ветру. От копыт летели головки цветов.

Сашка спохватился, ударил пятками по мокрым бокам своей лошади, пригнулся к седлу. Девятилетний Володька мельком глянул на отца блестящими, как у бельчонка, глазами. Не заметил на непроницаемом лице запрета. Свистнул пронзительно, отчего лошадь его испуганно дернула мордой и взяла рысью.

Петькина лошадь тоже было прибавила ходу, но он неприметно придержал ее, краем глаза наблюдая отца.

Скачка не сулила ему удачи. За Серегой не угнаться. Тот после восьмилетки три зимы и лета чабанил. И скорее расшибется, чем даст обогнать себя человеку, по его понятию городскому и тем потревожить его чабанское достоинство. Сергей дразнит братьев, подпуская их ближе, оборачивается, скалит зубы в беззвучном смехе и блестит солдатской пряжкой на животе. В армии он еще не был. Осенью обещали призвать. Но уже достал где-то солдатский ремень, пряжку которого до горения драит суконкой.

Сашку тоже не догнать, не уступит. При отце живет. В седле будто приклеенный. Не справиться и с Володькой. Бойким растет мальчишка, все Серегины повадки перенимает. С шести лет помогает отцу копны возить. Верхом на лошади. Так что спокойно обойдет в гонке.

И Петька, спрятавшись за обычное спокойствие, поехал рядом с отцом, который уже давно не тягался с сыновьями.

— Значит, так, — сказал отец хмуро, — с утра овечек выводи на солнцепек для прогрева. В отаре молодняка много. Ему после ночной зябкости тепло надо. Понял?

Петька кивнул.

— Шибко овечек не гони, — продолжал отец, наблюдая гонку сыновей. — Пусть идут тихо и все поедают под ногами. Меньше гону — больше жиру. Не слыхал?

— Нет.

— Плохо, однако, вас в интернате учат, — вздохнул отец.

— Нас чабанству не учат, — ответил Петька.

— Совсем не учат? — удивился отец, и Петька настороженно покосился на отца: не похоже, чтоб отец не знал про интернат всех подробностей.

— Интернат ведь школа, а не курсы. Кому надо — потом выучатся чабанить, — спокойно ответил сын.

— Плохо, — сказал отец. — Детей чабанов чабанству не учат.

— Не все ведь в чабаны пойдут.

— А куда пойдут? — равнодушным голосом спросил отец.