Евгений Гущин – Луна светит, сова кричит. Рассказы (страница 4)

— Не-е, отродясь этой пакости в рот не брал.

— Ну, так вот… лежит мой «газик» на боку. Кузов в щепки. Представляешь? Кабину помяло, как консервную банку. Глухо! Голова как чужая — гудит… Стою возле обрыва и не знаю, поверишь, не знаю, радоваться или что… Сам-то успел выскочить, а машину угробил. Хмель, понятное дело, как рукой. Ощупываю себя, а руки, как у последнего алкоголика, трясутся… Вот, думаю, подзалетел. Глухо!

Ну, значит, спустился к машине. Просунул руку в кабину. Стекла-то вылетели. Вытащил папиросы да путевку. Хотя на кой она мне была нужна. А не бросаю. Привычка, представляешь, такая. Шофер никак не может без путевки. В карман ее и — ходу. Куда — сам не знал. Капитально струхнул. Боялся, посадят…

— И посадили бы, — согласился Трофимыч, — теперь, говорят, врачи пьяных по духу распознают. Кабы трезвый был, куда ни шло.

— Трезвый бы не сшиб столбики, — зло оборвал Степан.

— А пошто пил?

— Лесу одному мужику привез. Крепенько поддали с ним. Тот говорит, оставайся ночевать. А я не остался. Домой торопился. Ждали меня там…

— Девка, поди? — хихикнул старик. — Ну-к, дай бог памяти, ты, кажись, с Марийкой гулял? С учителевой дочкой?

— Какая тебе разница… Ну, слушай… Деньги у меня были. Паспорт при себе. На попутной добрался до Бийска, а там на поезд и с приветом.

— Куда же уехал?

— Далеко. В Среднюю Азию. Ты не бывал там?

— Кого я потерял в этой Азии? Как родился здесь, так седьмой десяток все на одном месте. Раньше-то люди к дому крепко прирастали. Боялись в чужие края.

— В Азии все не так, как здесь… у вас. Снегу зимой почти не бывает. Иногда ночью выпадет, а утром растает. Зато летом — глухо: жара, как в парной. Старики, аксакалы их там называют, в ватных халатах ходят и соленый чай пьют. Ты, вот, к примеру, в стакан ложку сахару, а они — соли. Конечно, не ложку, а так, чтобы вкус был.

— Пошто халаты не скидывают?

— Не знаю, так привыкли. А соленый чай им, говорят, от жары помогает.

— Соленый?

— Соленый.

— Будет брехать-то.

— Не веришь — у кого хошь спроси, — обиделся Степан.

— Ну, ладно, бог с тобой, — согласился старик. — Пусть будет соленый.

— А в Самарканде прямо чудно, — продолжал Степан. — В старом городе ночью и не пройдешь. Заплутаешься — не выберешься.

— Пошто так?

— Улицы узкие и кривые. Телега местами не проедет. Идешь — по бокам дома, сверху дома. Глины намесят, в нее соломы, и дома лепят. Как ласточки на карнизе. Видел? Вот так же. Чудно!

— Должно, полы у них неровные?

— Ровные. Крыши-то плоские. Понимаешь?

Трофимыч усмехнулся снисходительно:

— Может, им площади не хватает? У нас один дом от другого далеко. А между домами — огороды.

— Да вроде хватает.

— А чего они так?

— Спроси их… Ведь это в старину было.

— Чего только на свете не бывает, — вздохнул Трофимыч. — Страх прямо… И кем ты там работал?

— Шофером. Права-то при себе были. Правда, в городе меня не взяли, а на карьер, в горы — со всей душой… Горы, конечно, там не такие. Ни лесу, ни травы. Все выгорает от солнца. Только камень и камень. Я руду возил на обогатительный комбинат. Городок у нас рудничный что надо. Дома хорошие, зелени посажено много. Поливают ее. Иначе тоже выгорит. Там больше тополя растут. Комнату в общежитии дали. Со всеми удобствами. Ванная, душ и прочее. Даже газ есть.

— У нас тоже много строят, — сказал Трофимыч, — новую контору выстроили. Школу двухэтажную из красного кирпича отбухали. Внучка у меня там учится. Во второй уж перешла. Правда, шибко высоких домов не делают. В деревне каждый мужик привык хозяйство содержать: огородишко, коровенку, курочек.

— А квартиры у вас дают? — поинтересовался Степан.

— А то как же… Не сразу, но дают. Мои все с квартирами. Как оженились, так и отошли от отца. В избе мы вдвоем со старухой остались. Сыновья зовут, дескать, к нам давайте. Я-то согласный, а старуха уперлась — ни в какую. И домишко уже весь дырявый. Латай не латай — все одно: топишь зимой, а тепло сквозь трухлявые бревна и уходит. Сыновья говорят, перебирайтесь, места хватит, а эти хоромы — бульдозером. Мать как услышала про бульдозер, еще пуще заупрямилась. Из избы не выходит. Сносите, говорит, меня вместе с домом.

— Ну, уж это пережитки, — засмеялся Степан.

— Кто его знает, — вздохнул Трофимыч, — может оно и так. Родилась в этой избе. Каждая плаха родная. Старому человеку трудно к новому приноравливаться. На руднике-то как, хорошо платят?

— Нормально, — твердо сказал Степан. — Две, а то и две с половиной сотни в месяц. Меньше не выходило.

— Новыми, что ли? — в голосе старика недоверие.

— Не старыми же.

— Жить мо-о-ожно, — нараспев сказал Трофимыч. — Богато, поди, жил?

— Не жаловался. О тряпках сроду не заботился. Поверишь, рубаху запачкаю — не стираю. Выкидываю и покупаю новую. Да не одну, а сразу штук шесть. Не веришь?

— Кто его знает, — неопределенно протянул тот.

— Костюмы и прочее барахло — все есть. Которые семейные, так те деньги на книжку кладут. Заграничную обстановку покупают, на курорты к морю ездят. Почти каждое лето.

— А ты?

— Мне что? Я холостой. Мне зачем копить?

— Женился бы.

Степан вздохнул, чиркнул спичкой. Осветил нахмуренное лицо с твердыми, резкими чертами. Затянулся папиросой, глядя на редкие дрожащие огни деревни.

— Ну, а с продуктами как там? — сонно спросил Трофимыч.

— Всего навалом. Даже вина иностранные есть. Я вот, — щелкнул пальцами по чемодану, — везу пару бутылочек французского коньяку. Отцу, братьям. Ну, и еще кое-что из тряпок. Кому рубаху, кому куртку дорогую. Здесь таких не достанешь. А матери — шаль из козьего пуха. Афганистанскую. Показать?

— Кого я в темноте увижу… Стало быть, хорошо там?

— Хорошо.

— А чего вертаешься?

Степан помолчал. Ответил не сразу:

— Откуда ты взял, что вертаюсь?

— Ну как, с чемоданом.

— В отпуск.

— Не потянуло на море?

— Родных повидать захотелось, — вздохнул Степан. — Веришь, сплю, а себя на пасеке возле гречишного луга вижу. Будто с отцом саранки ищем. Веришь, запала мне в душу эта саранка. Мы пацанами их выкапывали и корни ели. Луковицы желтые такие, на чеснок смахивают. Только не горькие… вкусные.

— Саранка да саранка, чего в ней такого? — тихо спросил старик не то самого себя, не то Степана. — Никакого в ней интереса нету. Теперь не едят их. Еды хватает.

— А я вот бредил саранкой. Поискал как-то в яблоневых рощах — не нашел. Не родится она там.

— Яблок, говоришь, много? — встрепенулся старик.

— Этого добра хватает. Дикие есть, мешками собирай.

— Яблоки — благодать, — сонно сказал Трофимыч. — Только нам их редко забрасывают. Свои-то ранетки мелковаты. Вкус у них не тот. А в городе крупные привозные бывают. Сыновья привозят. Внучка у меня их уважает, яблоки-то.

— Фрукты скоро приедаются. Я бы на руднике за луковицу саранки или за кедровую шишку самосвал яблок отдал.