Евгений Гущин – Луна светит, сова кричит. Рассказы (страница 23)

Рама заскрипела и с глухим звоном упала внутрь. Тотчас в ноздри ударил теплый, застоявшийся дух овчарни. И сразу услышал дробный перестук овечьих ног по полу, сдавленное блеянье, сбившихся в кучу животных.

Он на миг задохнулся от возбуждения, сердце зачастило. Положил передние лапы на подоконник и, судорожно царапая стену задними, карабкался в черный провал. Легкое тело послушно повиновалось, силы еще были.

Оставалось немного: рвануться сильнее, упасть в черноту, и все забудется: и голодные ночи, когда желудок примерзает к спине, и бешеные гонки за вертким зайцем. Он полоснет резцами первую подвернувшуюся овцу и, пьянея от горячей крови, будет метаться по хлеву и резать, резать. Но когда матерый уже переваливался грудью через узкий подоконник, что-то резкое, горячее впилось в его заднюю лапу, полоснуло острой болью и потянуло назад.

От неожиданности волк щелкнул зубами и дернул мордой, сильно поранив голову о торчащий из косяка гвоздь. Но боль от гвоздя была пустячной по сравнению с той, что в лапе. Невидимые челюсти до хруста сжимали ее и тянули вниз так, что резало грудь, трущуюся о подоконник. Извиваясь, матерый вывалился в колючий твердый снег.

И не успел волк встать на ноги, как его сбил грудью рослый черный кобель с коротко торчащими ушами и толстой шеей. Волк, лежа на спине, щелкал зубами и пытался встать, но пес не давал. Злобно лая, наседал, примеривался к горлу.

Волк понимал: долго ему так не продержаться. Пес откормлен, силен, а он тощ, измучен голодом. Только звериная молниеносность может спасти от сильного, но недостаточно ловкого врага, своим лаем призывающего людей на помощь.

Он остервенело дернулся навстречу собачьей морде, тот отшатнулся, и волк мгновенно вскочил и тут же поджал заднюю лапу — она нестерпимо ныла. Пес наскакивал, пытался исправить оплошность, а матерый подставлял зад. Выбирал миг, когда можно будет пружинно развернуться и полоснуть клыками собачий бок от лопатки до хвоста. Матерый был опытен в драке, не раз отбивал волчицу от наскоков сильных молодых волков.

Пес, привыкший к лобовой драке, стал нервничать и сплоховал: подставил-таки бок. Тогда круто развернувшись, матерый ударил собаку острыми, загнутыми назад клыками, но… помешала перекушенная лапа и густая шерсть собаки. Пес завизжал и, захлебываясь, снова бросился на волка. Смел он был и силен, и сбил волка. Истошно подвывая, пес вырывал клочья из волчьего бока, и матерый молча принимал удары. Силы его уже оставили.

Волк все чаще промахивался. Дышать мешала собачья шерсть, забившая горло. А пес наседал сверху, подбирался к шее… Матерый отчаялся: вскочил из последних сил и на трех лапах проволок по снегу врага, вцепившегося в загривок. Пес, упершись передними лапами в волчий бок, не давал ему уйти, тряс мордой, захватывая в пасть все больший кусок загривка.

Матерый захрипел и перевернулся через голову. Кобель от неожиданности разжал зубы и отскочил. Уже обессиленный, истекающий кровью, волк успел полоснуть пса от лопатки к животу. Теперь он чувствовал, как трещала под резцами шкура собаки, которая тут же отчаянно взвизгнула и откатилась, хромая.

Вой поверженного врага придал ярости. Волк бросился на пса, и они покатились по снегу, задыхаясь и клацкая зубами.

В доме резко скрипнула дверь. Послышался торопливый топот по мерзлым доскам крыльца потом скрип снега. Матерый заметил силуэт бегущего к ним человека и попытался вырваться. Но у собаки при виде хозяина прибавилось решимости и сил. Хрипло, обессиленно лая, он не пускал волка.

Человек подскочил к клубку катающихся тел, сжимая в руках ружье. Тяжело дыша, рассматривал противников. Потом бросился к изгороди. Прислонив к столбу ружье, стал ломать жердь. Сорвал с гвоздя один конец, развернул жердь, со скрежетом освободил второй конец.

Человек не решался ударить, боясь зацепить свою собаку, и стал распихивать дерущихся концом жердины.

Отпихнув кобеля, он с изумлением смотрел на извивающегося и клацкающего зубами противника.

— Волк! — вдруг крикнул сорвавшимся голосом и ткнул жердью в мягкий бок. Пес в горячке кинулся снова, но хозяин сапогом пнул его и размахнулся.

Из дома бежали мальчишка и женщина.

— Ванька! — заорал человек с жердиной. — Волки!

— Где? — запальчиво откликнулся мальчишка и остановился, пугливо глядя в черноту поля за оградой.

— Одного добиваю. Наверно еще есть… Ван ружье возле заплота, пальни. — Он размахнулся и с придыхом опустил конец жерди. Но в голову не попал из-за торопливости, да и руки дрожали. Хрусткий удар пришелся поперек спины.

Тугая боль запеленала волка. Он дернулся от выстрела, напоследок увидел небо, черное, прорезанное пламенем. Выгнулся и затих, давясь кровью, которая шла горлом, черня и растапливая снег. Но волк был еще жив. Словно издалека слышался жалобный визг собаки, которую осматривали люди.

Мальчишка сбегал за фонарем. Тонкий, желтый луч уперся в черный, часто вздымающийся бок собаки. Волк был влажный, поблескивал густо и дымился под светом.

— Я сначала думал, с каким кобелем сцепился, — лихорадочно говорил мужик. — А глянул — на те, волк! Лежит, щерится, зараза. Ну, я ему и врезал… Ну-ка, мать, подержи лапу, тут что-то под лопаткой…

— Кровь, — испуганно сказал мальчишка, отклоняясь.

— То-шно… Надо бы чем-то прижечь.

— Чем тут прижгешь? Зашивать надо. Ну-ка, Ванька, живо бинты! — мужик поднялся, разогнул спину, устало, горестно цокнул языком. — Ты смотри, всего кобеля порвал, за-ра-за… — Сверлящий луч фонаря перекинулся с собаки, скользнул по мокрому волчьему боку, по оскаленной морде. Глаза ответно вспыхнули зеленым. Женщина попятилась.

— Неужто еще живой? — удивился мужик. Не уводя света от волка, присел, свободной рукой шаря по снегу. — Глазищи еще горят. Живучий какой. Подержи-ка, мать, фонарь…

Жгучий пучок света на миг перебила узкая тень поднимающейся жердины.

ГЛУХАРИНАЯ НОЧЬ

Николай разбудил нас, хотя за окнами еще стелился по-деревенски глухой мрак.

— Вставайте, ребята, к перевалу надо до света попасть.

Комнату освещала довольно яркая керосиновая лампа. Николай по-кошачьи невесомо ступал по половицам. Боялся разбудить детей, спящих в смежной комнате за занавеской.

Невысокий, гибкий, с прищуром зеленоватых глаз и экономными крадущимися движениями, Николай напоминал лесного хищника, за мягкой неспешностью которого прячутся пружинная стремительность и расчет. Таким, видно, и надо быть лесному человеку: неслышным и настороженным. И хотя ходил по комнате, снаряжаясь в дорогу, мысленно был уже там, в лесу.

Дом Николая затерялся среди лесистых хребтов, в узком ущелье с благодатными лугами и скальными кручами. Недалеко, правда, змеится дорога в дальние горные совхозы. Но машины тут останавливаются редко летом. Чаще зимой, когда перевал заметают снегом верховые ветра и дорога местами становится непроезжей. Изредка у него ночуют шоферы, ожидая попутного трактора. Охотники же из-за дальности и трудности пути почти не наезжают к леснику. Вот и рад он свежему человеку. Угощает соленьями, вареньем из лесных ягод и расспрашивает про городскую жизнь. Все-то ему интересно: какие фильмы идут, много ли продуктов в магазинах…

— Расскажи, Николай, как ты в Барнаул ездил, — улыбается его жена лукаво.

— Да ну тебя, — отмахивается тот, смущенно рассказывает: — Приезжал как-то. На неделю. Пару дней вытерпел, а больше не смог, — виновато чешет затылок. — Машины так и снуют, людей шибко много. Шумно и суетливо. Тесно мне там было, будто малую рубаху надел.

Все смеются, и он тоже. Потом просит:

— В городе-то больше нашего знают. Расскажи, как там во Вьетнаме…

Детей давно спать уложили, а Николай все сидит за столом, подперев локтем голову, и слушает и расспрашивает про всякие новости. И верно, до утра бы просидел, да вставать рано.

Николай надел куртку, почти сизую, отбеленную дождями и солнцем, с зеленоватыми нашивками лесника. Снял со стены ружье с тонким длинным стволом, подпоясался патронташем.

— Рыси забредают, — шепнул он. — Расплодились — прямо невозможно. Напасть какая-то. Недавно я обход делал, делянку под вырубку столбил. Гляжу, в лощине следы свежие, рысьи. Возьму, думаю, зверя. Ну, и вдогонку. А он, хитрюга, обогнул холм и за мной же крадется. Собак при мне не было. С собаками-то не всегда с руки. Бывает, одному способнее. Идешь себе тихонечко, приглядываешься, прислушиваешься. Зверя и птицу видишь, повадки их высматриваешь да примечаешь. Душе от этого удовольствие и польза. С хорошей-то собачкой, понятно, можно ходить, ежели ученая. А вот мне с собакой все не везет.

Николай присел на табурет, ожидая, пока мы оденемся и Боря соберет сумку с аппаратами и объективами.

— Годков десять назад взял я щенка, — продолжал он, — ничего собачонка оказалась. На глухаря, на лису, на белку шла. Прямо умница. Лишний раз не залает. — Вздохнул.

— Потерялась или?..

— Нет, и теперь при мне, да уж не та. Пустишь ее по следу, поплутает, поплутает да и вернется. Ляжет возле ног и тоскливо-тоскливо так заскулит. Животное вроде, лишено понятия, а чует: силы уже все израсходованы и нюх пропал. Старость, одним словом. Не гоню ее и не убиваю. Пускай живет, вроде как на пенсии. Заслужила. Много с ней всякого зверя добыл… Недавно другого песика взял. Тоже Дружком назвал. Имя-то удачливое, да одно расстройство с этим Дружком ходить. Сил много, а понятия ни на грош. Рванет по лесу, гонит все, что есть живого на пути. Сорока ли, заяц — ему нету разницы. Лишь бы гнать да лаять. Избавиться собирался, да ребятишки к нему привыкли. Им, видишь, жалко. Ладно, думаю, пускай остается. Учить буду, может и получится что. Помощник в лесном деле нужен мне. Особенно ночью.