Евгений Голенцов – Записки мобилизованного. Очерки и рассказы (страница 18)
И вот здесь-то и зарыта собака. Этими самыми «замполитами» для юных контрактников, год-два-три назад лишь только оперившихся, стали мужики-мобилизованные. Дымит печка? Так надо разобрать и перебрать ее. Порвались штаны – взял нитку, иголку и зашил. Сломалась бензопила? Разобрал и починил. Не только танки на экране должны быть на уме.
Может статься, что рядом не окажется ни фаст-фуда, ни ателье, ни теплого дома с газом, электричеством и Интернетом. Вместо этого – голое поле, пара лопат и пустые снарядные ящики. Вперед, дружище, копай и строй, если не хочешь спать на земле под открытым небом.
Гениальную вещь сказал Леха. Мы, мобилизованные, дополняем молодых контрактников. Мы и они – одно целое. Нас сплотила война. Опыт и энергия против общего врага. Победа будет за нами.
Поселок, где мы стояли, был малонаселен. Точной статистики по жителям никто не даст, потому что это фронтовая полоса, но печь топилась примерно в каждом десятом доме. Это считая нашего брата военнослужащего. Думаю, что в крупных райцентрах, что подальше от фронта, местных жителей больше. Так, к примеру, в Старобельске, который мы проезжали на пути в часть, было довольно людно. Но это по факту уже глубокий тыл. У нас же днем гражданских можно было повстречать в основном у магазинов. Также соседи собирались на мини-планерки у своих домов.
Обычно люди были приветливы, в основном женщины и дети. Вот ведет мама дочку за руку. Девчушка приветливо машет ручкой и улыбается. Мама тоже. И сразу настроение появляется. А мужики не всегда отличались любезностью. Некоторые, бывало, косились. На лицах отдельных читалось, что мы для них тут как кость в горле. Едешь по улице на броне и чувствуешь на себе колючий взгляд. Это не очень приятно. Но такое было редко. В основном люди относились лояльно.
Загружали как-то боекомплект в САУ. Подошел местный мужик, поздоровался с каждым за руку, спросил, как дела, служба. Завел разговор о прилетах. Мол, шел где-то по лугу и ухнуло два раза совсем рядом. Постояли, поговорили. Он нас пожалел. Спросил, когда все это кончится и мы домой к семьям уедем? Лет под шестьдесят ему. Попрощался, пошел печку топить.
На загрузке к машине подходили подростки. Интересовались нашей «коробочкой» и самим процессом. По глазам было видно, что они многое уже пережили и рано повзрослели. Представил, что мои дети могли бы вот так разгуливать по селу, которое ежедневно накрывает фугасами враг, и ужаснулся.
Около двух месяцев мы жили по соседству с Еленой. Она осталась, чтобы присматривать за престарелой матерью. К Елене мы ходили во двор за водой, иногда подкидывали ей провианта из гуманитарки. Женщина жила небогато. Держала кур и уток. Вместе матерью получала пенсию по 10 тысяч рублей каждая.
Я спросил, почему она не оформила паспорт РФ себе и своей 80-летней маме? Лена ответила, что для этого нужно было несколько раз ездить в райцентр, а туда часто прилетает. Опасно. Пока не хочет.
Разговорились с ней как-то.
– Квартировали раньше рядом с вами вэсэушники? – спросил я.
Она отнекивалась. Были, мол, но дальше, не на ее улице. А ребята из пехоты рассказали, что были. В соседних домах спали. Мусора много оставили перед бегством. Также, выходит, за водой к ней ходили, общались. Может, и едой помогали. Разве ж она признается? А что ей оставалось делать? Не ее вина в том, что произошло спустя тридцать лет после распада СССР. Мы ведь все люди одной страны были… А теперь вот пришло такое время.
Радует, что триколоры на улицах были и есть до сих пор. Видел даже маленький домик на детской площадке бело-сине-красного цвета. Выходит, что хозяин усадьбы, который раскрасил его в эти цвета, был абсолютно уверен: русские пришли надолго.
Жители Воронежской, Белгородской областей разговаривают на южнорусском наречии. Мы акаем, гэкаем, шокаем. Москвич, житель Урала или Дальнего Востока быстро узнает в речи жителей наших регионов черты суржика.
Не во всех районах Воронежской области, конечно, шокают и употребляют словечки из мовы. Это скорее относится к югу области: Богучар, Кантемировка, Ольховатка. Но не только. К примеру, мое родное село находится в 90 километрах южнее Воронежа. Там тоже довольно много диалектных слов, относящихся к украинскому языку, но ведь это не юг области. Дело в том, что оно было основано еще в XVIII веке переселенцами с Украины. С тех пор и осталось: «ты бачишь», «вин чул», «гарбуз» и так далее.
На холме в ЛНР. Февраль 2023 года
В поселках ЛНР, в которых мне довелось побывать, жители разговаривают на суржике, то есть помеси украинского и русского языков. Как правило, мы легко понимали речь местных. Наверное, потому, что сами часто слышали с детства похожие слова. В целом можно сказать, что никакого языкового барьера между русскими солдатами и жителями ЛНР я не заметил.
Как я очутился на фронте, по чьей воле? Думаю, и по своей, и по чужой. Как бы это парадоксально ни звучало. В момент принятия решения я сделал выбор и поднялся на второй этаж. Мог бы просто развернуться и выйти в дверь. Фамилии моей никто не спрашивал, поэтому и вопросов бы не возникло. Посему выбор был добровольным. Подсознательно я был готов попасть на СВО, но в тот момент просто не осознавал этого.
Свидетельство тому – стихотворение, которое написал задолго до СВО, в марте 2020 года. Вот оно.