Евгений Гиренок – Дыхание огня. Метанойя (страница 11)
Судя по всему, девчонка жила в этой квартире одна. Обстановочка-то довольно нищая. Ветхий диван, которому уже давно пора занять соответствующее место на свалке. Массивный шкаф, переживший, наверное, не одно поколение. Единственный дорогой вещью был фирменный музыкальный центр, стоявший на древнем дубовом столе рядом с рассыпанной грудой компакт-дисков. Стены были увешаны плакатами и постерами с изображением длинноволосых рок-музыкантов, и казалось, здесь присутствовали все кумиры семидесятых:
Почему-то мое внимание привлекла висевшая чуть в стороне большая черно-белая фотография какого-то человека, скорее всего, тоже музыканта, но неизвестного мне. Было что-то необычное в его глазах, смотревших спокойно и немного печально, словно в них таилась невысказанная мудрость, присущая старикам, хотя он был молод. Где-то я уже видел подобный взгляд. И сразу же очень ясно представилось лицо Ангела, странно бликующее в отсветах ночного костра. В глубине души шевельнулось запоздалое признание его правоты, и от этого сделалось так тошно, что я поспешил отвернуться.
– Больно…
Еле слышный шепот настолько совпал с моей мыслью, что я кивнул и раздумчиво произнес:
— Да, наверное, про такое чувство и говорят: душа болит, — но тут же сообразил, что это не Ангел разговаривает со мной, а наконец-то пришла в себя моя пленница. Она попыталась повернуться на бок, но с вывернутыми за спину руками это оказалось не так-то просто, и она снова уткнулась лицом в пол. Я подошел поближе и присел рядом с ней.
— Слушай, ты уж извини меня, я действительно не хотел причинять тебе боль. Так получилось. Это была вынужденная мера. Извини, хорошо?
Она ничего не ответила, но это молчание было настолько пропитано страхом и ненавистью, что, казалось, воздух сгустился. Меня вдруг охватило раздражение от всей нелепости ситуации: надо же, захватив в плен невинную жертву, избив ее и связав, я извиняюсь перед ней за это, да еще и жду сочувствия и прощения. Похоже, у меня начинается какой-то маразм. В приступе злости я резко дернул ее и подтащил к дивану, усадив на пол так, чтобы она могла опереться на него спиной. Потом сходил в прихожую за пистолетом и снова обратился в девчонке, стараясь, чтобы голос звучал внушительно:
— В общем, дело обстоит таким образом. Какое-то время нам придется провести вместе, хотим мы этого или не хотим. Поэтому, чтобы не обострять ситуацию, давай сразу обговорим некоторые правила поведения. Правило первое: ты ничего не должна делать без моего разрешения. Тебе ясно?
Она опять помолчала. Откинув с ее лица мокрые спутавшиеся волосы, я посмотрел ей прямо в глаза, без очков казавшиеся по-детски беззащитными, и подчеркнуто спокойно сказал:
— Послушай, дитя цветов, это ведь не игра какая-то. Ты уже могла убедиться, что все гораздо серьезнее, поэтому лучше бы тебе не показывать свой гонор. Я задал вопрос — тебе ясно?
Не в силах выдержать мой взгляд, она заморгала длинными пушистыми ресницами и вымученно кивнула головой. Я попытался улыбнуться, но сам чувствовал, что улыбка вышла кривоватая.
— Хорошо, что ты меня понимаешь. Теперь второе правило: если ты захочешь что-либо сделать, то должна вспомнить первое правило. Это для твоего же блага, потому что в противном случае мне придется тебя убить. И поверь, это не пустые слова. Тебе понятно?
Девчонка низко опустила голову и устало сказала:
— Понятно. Все понятно. Я тоже смотрела этот фильм, так что можно обойтись без таких дешевых диалогов.
Я даже опешил и не нашел ничего лучше, чем растерянно переспросить.
— Какой фильм?
По ее быстро скользнувшему в сторону взгляду я понял, что мое замешательство не осталось незамеченным. Тем более, она тут же постаралась развить перехваченную инициативу.
— Развяжи мне руки, а? Мне больно. Я и так не сомневаюсь, что ты крутой, поэтому ни к чему устраивать сцены в стиле Тарантино. В конце концов, ты ведь не Джордж Клуни, и даже не Микки Рурк, а я не Джульетт Льюис, так что давай не будем обыгрывать сюжет террориста и заложницы. Я понимаю, у тебя какие-то большие проблемы, но разве я в этом виновата? Довольно по-свински с твоей стороны было бить меня, ты ведь обещал, что ничего плохого не сделаешь. У меня голова просто раскалывается. Фашист какой-то…
По ее тону я чувствовал, что она начинает заводиться, и это вполне может вылиться в истерику, но не мог сразу сообразить, как поступить. К тому же ее слова зацепили меня, и где-то внутри ядовитой змеи снова шевельнулась злость. Мне казалось, заложники не должны вести себя так нагло, или на самом деле я выглядел таким болваном? А она как будто черпала силы в моей растерянности.
— Да, просто фашист, изверг! Сейчас же развяжи мне руки, садист! Насмотрелся боевиков и разыгрывает тут супермена. Конечно, почему бы не самоутвердиться за счет слабой беззащитной девушки? Ты что, сам не понимаешь, как это низко и пошло? Ну что ты стоишь, как деревянный? Развяжи мне руки, или я буду кричать!
Такой экспансивный напор совершенно не вязался с внешностью девушки, да и сама ситуация предполагала несколько другое поведение с ее стороны. Я понимал, что неосмотрительно позволил ей набрать слишком много очков, и теперь срочно приходилось отыгрываться. Меня буквально затрясло от злости.
— Ты чего базаришь, дура? Или ты думаешь, эта «плетка» шариками стреляет? Только открой рот, и сразу получишь в него пулю.
Она вызывающе на меня посмотрела и скривила губы в презрительной усмешке.
— Не надо держать меня за идиотку. Если ты боишься, что я закричу, потому что могут услышать соседи, то стрелять ты тем более не будешь, ведь тогда они стопроцентно сбегутся.
Я испытал сильнейшее желание ударить ее по лицу, разбить в кровь эту улыбку, заставить ее подавиться собственными зубами. Я был готов выместить на ней все свое безнадежное отчаяние, затаившийся животный страх и ненависть к людям, загнавшим меня в угол. Тихое бешенство накрыло меня. Я быстро подошел к музыкальному центру и включил его на максимальную громкость. Из черных сеток акустических колонок вырвался нечеловеческий рев трэш-метала, сквозь который пробивалось хриплое рычание безбашенного вокала. И чего люди находят в такой музыке?
Схватив с дивана маленькую подушку-думку, я плотно прижал ее к стволу пистолета и повернулся к девчонке. Она сразу все поняла, и гримаса ужаса исказила ее лицо. Я не слышал ее голоса, но слова уже и не имели никакого значения – я знал, что не убью ее, но ей-то никто об этом не сообщил. Такая наглядная демонстрация силы просто не могла не оказаться действенной, в конце концов, пусть не думает, что это кино.
Выключив звук, я присел на корточки перед девчонкой, глядя, как ее сотрясают рыдания, а по лицу целыми потоками льются слезы. Злость моя прошла, и вдруг стало жалко эту симпатичную малышку. Я положил пистолет на пол и, не колеблясь, развязал ей руки.
— Все, все, маленькая, успокойся… Все в порядке… Пожалуйста, успокойся, я прошу тебя…
Я даже погладил ее по голове, как маленькую девочку. Она слабо отстранила мою руку и, исподлобья посмотрев на меня, спросила, все еще всхлипывая:
— Я правильно сыграла эту сцену? Ты этого добивался?
Меня словно пружиной подбросило.
— Да ты чего, совсем дура, что ли? Или ты думаешь, я с тобой шучу?!
Девчонка мгновенно успокоилась и резонно возразила:
— А разве нет? Если бы ты хотел меня убить, то снял бы с предохранителя, без этого пистолет не стреляет. А если бы хотел, чтобы я замолчала, то мог бы просто заткнуть мне рот. Вот и выходит, что ты просто устраиваешь глупый спектакль, шоу для слабонервных. А мне определил в нем роль беззащитной жертвы. Ее я и сыграла. Тебе понравилось?
Я понял, что проиграл окончательно, и только обессилено пробормотал:
— Да иди ты на фиг, идиотка. Похоже, ты вообще конченная тварь.
Она грустно улыбнулась:
— Хоть это мне и неприятно, но готова с тобой согласиться. С другой стороны, удивляет подобная логика: ведь это ты тут кривляешься, бьешь меня, трясешь пистолетом, нагоняешь жути, словом, ведешь себя, как скотина, и я же после этого тварь. Что ж, спасибо на добром слове. Кстати, что ты пистолет бросил? Не нужен уже, что ли? Так лучше на стол положи, чтобы случайно не выстрелил. На самом деле я очень боюсь этих штук.
Я машинально поднял «ТТшку» и молча убрал ее в карман. Потом сел в кресло и обреченно обхватил голову руками. Мне до слез было жалко себя, и хуже всего было то, что все труднее становилось понимать происходящее. В этой страшной карусели событий, закрутившей меня, было что-то неправильное, абсурдное, заставляющее сомневаться в реальности того, что со мной случилось. Все, все плохо, и это еще мягко сказано — так глубоко зарываться в дерьмо мне еще не доводилось.
Глава 8.
Девчонка на полу зашевелилась и спросила: