Евгений Гаврилов – Диалоги с зеркалом: Записки профессионального Дон Кихота (страница 2)

Он стоял там, конечно же. В том же положении, что и вчера. Но выражение лица изменилось. Исчезло недоумение, исчез испуг. Осталась лишь усталая, циничная готовность. Взгляд взрослого человека, который устал от глупых детских игр и требует перейти к сути.

Мы молча смотрели друг на друга через стекло. Не было гнева. Не было ненависти. Было лишь молчаливое, тяжёлое признание факта.

Я первый нарушил тишину. Не голосом. Движением. Я медленно поднял руку и указал пальцем на него, а затем резко развернул палец и ткнул им себе в грудь.

Мой ход.

Глава вторая. Эхо в стекле

Тишина после того мысленного диалога была самой громкой в моей жизни. Я простоял у зеркала, кажется, минуту, а может, десять. Потом просто выключил свет в прихожей и ушёл спать, обходя полку широкой дугой, как заминированное поле.

Следующие несколько дней прошли в режиме хрупкого, шаткого перемирия. Я не смотрел на блестящие поверхности дольше необходимого. В офисе сел так, чтобы за спиной была глухая стена, а не стеклянная перегородка. Дома старался не оставаться один на один с прихожей. Я вёл себя как человек, который знает, что в доме завелся полтергейст, но изо всех сил делает вид, что это скрипят половицы.

Оля говорила со мной ровно, вежливо и с той ледяной вежливостью, которая хуже крика. Полка стала главным персонажем нашей квартиры, незримым третьим в наших коротких, деловых разговорах.

– Заберу посылку с почты, – говорила она.

– Хорошо, – отвечал я, чувствуя, как её взгляд на долю секунды скользит мимо меня к той злополучной стене.

Мы разговаривали фразами, словно телеграммами, экономя на всём, даже на эмоциях.

А он, двойник, не исчез. Он просто затаился. Но я чувствовал его присутствие смутным, давящим беспокойством. Как зубную боль, которая стихла, но обещает вернуться с удвоенной силой при первом же неловком движении. Иногда, застигнув себя на минутной прокрастинации, я ловил краем глаза на мониторе или в окне едва заметное движение – будто кто-то там, по ту сторону, тоже отвлёкся и теперь торопливо делает вид, что работает. Мы играли в одну и ту же игру, но он, казалось, знал все мои ходы наперёд.

Развязка наступила на работе. И её принёс Сергей Петрович, мой начальник, человек с лицом уставшего бульдога и голосом точильного станка.

У меня был дедлайн. Небольшой, но важный отчёт. Тот самый, про который коллега спрашивал в день «поимки». Я, конечно, его завалил. Не полностью – сделал вид, что работа кипит, скидывал черновики, сыпал умными словами на планерке. Но суть, «мясо» отчёта, я откладывал. Ждал вдохновения. Ждал «правильного состояния». Ждал, пока само собой, магическим образом, всё сложится в красивую картинку. Ждал, как обычно.

Сергей Петрович вызвал меня к себе в кабинет в пять вечера. Солнце уже садилось, косые лучи били в его стеклянный стол, заставленный бумагами и тремя мониторами. Он не предложил сесть.

– Евгений, – начал он, не глядя на меня, водя пальцем по тачпаду. – Объясни мне. Как ребёнку. Вот этот слайд. – Он ткнул в экран. – И вот этот вывод. Они об одном?

Я подошёл ближе. В глазах зарябило от цифр. Я знал, что они не об одном. Я просто скопировал данные из старого отчёта, слегка подправив, надеясь, что пронесёт.

– Ну, в целом… да, – выдавил я. – Это динамика в разрезе…

– Динамика, – перебил он и наконец поднял на меня глаза. В них не было гнева. Была усталость, смешанная с брезгливостью. – Динамика была бы, если бы это были данные за этот квартал. А это, насколько я помню, цифры годичной давности. Я прав?

Горло пересохло. Комната стала очень тихой, слышно было только гудение системного блока.

– Сергей Петрович, я…

– Не надо, – он махнул рукой, отрезая. Этот жест был страшнее крика. – Мне не нужны объяснения. Мне нужен результат. Которого нет. Мне нужна ответственность. Которой я не вижу. Понимаешь, в чём проблема, Евгений?

Я молчал.

– Проблема не в том, что ты ошибся. Ошибаются все. Проблема в том, что ты даже не попытался сделать это правильно. Ты сделал вид. – Он откинулся в кресле, и кресло жалобно запищало. – У меня такое ощущение, что ты уже лет пять делаешь вид. И мне это надоело. У меня нет времени и желания растить твоего внутреннего саботажника. Исправь. К завтрашнему утру. Или неси заявление. Всё.

Он снова уткнулся в монитор, вычеркнув меня из своего пространства. Я постоял ещё секунду, потом развернулся и вышел. Ноги были ватными. В ушах гудело. Я прошёл через весь офис, чувствуя на себе взгляды коллег – все, конечно, слышали. Я был прозрачным, я был тем самым человеком, который «делает вид».

Дорога домой стерлась в одно сплошное серое пятно. В голове крутилась одна мысль, тупая и тяжелая: «Всё. Теперь совсем всё». Я не думал об отчёте. Я думал об этом ощущении – полной, окончательной разоблачённости. Меня поймали с поличным. На работе. Как вчера – дома.

Я влетел в квартиру, хлопнув дверью. В прихожей пахло чистотой и чужим присутствием – Оля, видимо, прибралась. Полка была сдвинута, будто её пытались подвинуть к стене, а потом бросили. Этот жест отчаяния был криком громче любого слова.

Я не разделся. Не пошёл на кухню. Я, как на автопилоте, прошёл прямо к зеркалу. Мне нужно было увидеть того, кто всё это устроил. Кто довёл до этого. Кто сидел в офисе и делал вид вместо работы.

Он уже ждал меня. Всё в том же виде: мятая офисная рубашка, растрёпанные волосы, лицо – маска подавленной паники. Но в его глазах, в глубине этих уставших глаз, я увидел нечто новое. Не испуг. Не стыд. Злорадство. Тихое, холодное, отчаянное злорадство загнанного зверя, который знает, что и его преследователь попал в капкан.

Я упёрся руками в тумбу под зеркалом, наклонился вперёд, почти уткнувшись носом в холодное стекло.

– Доволен? – прошипел я. Слюна брызнула на стекло. – Добился своего? Работу теперь терять будем? Домой идти некуда? Ты счастлив?

Я ждал, что он скорчит такую же гримасу злобы. Но он лишь медленно, с преувеличенной усталостью, поднял брови. И тогда я услышал. Не в голове. Нет. Голос шёл как будто из-за стекла, чуть приглушённый, но абсолютно чёткий, низкий, мой собственный и одновременно чужой – лишённый всех тех надрывных интонаций, которые были у меня сейчас.

– Я-то что? – произнёс голос. Спокойно, даже лениво. – Это ты ему наобещал. Это ты ему «вид» делал. А я тут при чём? Я просто отражение. Я показываю то, что есть.

Я отшатнулся, как от удара током. Спиной ударился о противоположную стену. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

– Ты… ты заговорил, – простонал я.

В зеркале он пожал плечами. Движение было неестественно плавным, как у актёра плохого театра.

– Ты первый начал разговор, – сказал голос. – Ты меня к этому стеклу подтащил. Ты всё показал. Ты предъявил претензии. Ну, я и отвечаю. Не нравится?

Это была не галлюцинация. Это была реальность, страшная и неоспоримая. Стена между мирами дала трещину, и из неё хлынул ледяной, циничный здравый смысл. Мой собственный здравый смысл, обращённый против меня.

– Что мне делать? – спросил я шёпотом, уже не ему, а самому себе, миру, богу беспорядка.

Он в зеркале усмехнулся. Теперь уже открыто.

– Что делают все, когда припёрло к стенке? – прозвучал ответ. – Либо делают. Либо ломаются. Выбирай. Но делаешь – в любом случае – ты.

Он сделал паузу, глядя на меня с тем самым отстранённым, аналитическим интересом, с которым я иногда смотрел на неудачные проекты.

– И да, – добавил голос уже почти шёпотом, но каждое слово било по мозгам, – про отчёт. Он сам себя не напишет. И утром он уже нужен. Так что у нас, можно сказать, дедлайн.

Он развернулся и, не глядя на меня больше, растворился в глубине отражения прихожей, будто ушёл в свою зеркальную квартиру, оставив меня одного в моей – с пустым взглядом, сдавленным горлом и тикающими, как метроном катастрофы, часами.

Перемирие было окончено. Началась война. И первое сражение нужно было выиграть к утру.

Глава третья. Бумажный пакт

Ночь после разговора с зеркалом была похожа на запойную работу в университете перед сессией, если бы твоим сокурсником и одновременно строгим преподавателем был ты сам, только более циничный и бодрый.

Я не спал. Я сидел за кухонным столом, уткнувшись в ноутбук. Стопка распечатанных таблиц, три чашки холодного кофе и давящая тишина, нарушаемая только стрекотом клавиатуры и тихим, ехидным комментарием, доносящимся из темноты прихожей:

– А вот эту таблицу можно было взять из отчёта за прошлый год, слегка подрихтовать. Никто не заметит.

– Заметят, – бормотал я в ответ, стиснув зубы. – Сергей Петрович уже заметил.

– Ну так сделай вид, что переработал. Добавь пару новых графиков. Из тех же данных, просто другим цветом.

Это было невыносимо. Он не просто наблюдал. Он помогал. Помогал саботировать, находить короткие пути, имитировать деятельность. И самое чудовищное – его советы были чертовски практичны. Именно так я и поступал всегда. Теперь этот механизм самообмана обрёл голос и олицетворение.

К пяти утра отчёт был готов. Не блестяще, но сделано. Настояще. Цифры сходились, выводы были, пусть и не гениальные, но логичные. Я отправил файл на почту Сергею Петровичу с пометкой «5:02». Пусть знает, что я не спал. Пусть это будет моей индульгенцией.

Я закрыл ноутбук и поднял глаза. В тёмном окне над раковиной отражалась бледная, изможденная рожа с красными глазами. Моя. Я кивнул ей. Та кивнула в ответ.