Евгений Гаврилов – Диалоги с зеркалом: Записки профессионального Дон Кихота (страница 1)

Диалоги с зеркалом: Записки профессионального Дон Кихота

Пролог. Поймать негодяя

Изыскивал его долго. Не дни – месяцы. Анализировал, как следователь на ночной кухне, сращивая факты, действия и их горькие, липкие последствия. И представляете – поймал. Этого негодяя. Осталось взять живым.

Я подкрался к нему тихонько, на цыпочках собственного стыда, когда он, стоя посреди прихожей, в который раз брякнул жене в ответ на молчаливый, как приговор, взгляд на ту самую полку: «Да щас я, быстро! Пять минут, ей-богу!» Голос его звенел фальшивой бодростью, как погнутая монета. В воздухе повис не звук, а запах – затхлый, знакомый запах вранья самому себе.

Я не стал ждать. Рука сама, будто натренированная годами бездействия, рванулась вперёд и вцепилась в его шиворот – в мятый воротник застиранной домашней футболки. Он ахнул – не от боли, а от неожиданности. Я не дал опомниться. Проволок его, спотыкающегося о вечно разбросанные тапки, к зеркалу в прихожей. К тому, в котором наша жизнь отражалась уже лет двадцать, и стекло, казалось, впитало всю эту пыль, усталость и отсрочки.

– Смотри, – прошипел я ему в самое ухо, с силой разворачивая его тушку к стеклу. – Внимательно смотри. Узнаёшь?

Он уставился. Сначала с тупым недоумением, будто не понимал, зачем его оторвали от важного дела (а он, кажется, просто ковырял в телефоне). Потом в его уставших, чуть подслеповатых глазах, обведённых сеточкой морщин, мелькнуло беспокойство. Он видел знакомые черты: отросшую, пепельную щетину, делающую лицо припухшим; складку меж бровей, которую я называю «складкой концентрации», а жена – «складкой вечного бухтения»; влажный, невыразительный взгляд человека, только что пялившегося в экран. Но видел это всё будто впервые. Как посторонний. Как жертва, рассматривающая своего палача.

И я понял. Мгновенная, ослепительная, как удар фотовспышки, мысль: если сейчас надавать этому типу под зад со всей дури – совершу акт изощрёнейшего садомазохизма. Ибо боль почувствую я. Сидеть не смогу неделю. Придётся объяснять жене, что это не геморрой, а последствия философского прозрения. И она, конечно, не поверит. Она просто вздохнёт тем самым вздохом, от которого внутри всё сжимается в ледяной комок.

Он в зеркале не злодей. В нём нет ни капли подлинного коварства. Он – глупец. Святой глупец. Он искренне, до слёз верит, что завтра, с первыми лучами солнца обязательно начнёт бегать. Что вот-вот сядет и наконец прочитает инструкцию к роутеру ДО того, как в панике сбросит настройки. Что в этот-то раз точно запомнит, куда положил паспорт. Он – мой личный, домашний Дон Кихот. Вечный, пыльный, немного смешной рыцарь Печального Образа, сражающийся с ветряными мельницами собственной неорганизованности. Его копьё – это список дел в заметках на телефоне. Его Росинант – диван с продавленным сиденьем.

Мы стоим, разделённые тонким слоем стекла и бездной. Он – это я. Я – это он. От нашего дыхания синхронно запотевает холодное стекло, стирая границы. И в этой мутной дымке оба понимаем простую, убийственную истину: полку вешать всё равно ему. И бегать завтра по холодной, с потрескавшимся асфальтом дорожке – тоже ему. И разбираться с астрономическим счётом за электрику, который я забыл оплатить, – опять ему.

Гнев схлынул, как вода в раковине. Осталась лишь тягучая, солоноватая усталость на дне. Я просто вздохнул. Вздохнул так, что пар от дыхания на стекле поплыл, исказив его лицо. Медленно поднял руку и мысленно, сквозь холод стекла, похлопал того по плечу. По тому самому, что привыкло нести тяжесть бездействия.

– Ну что, старик, – выдохнул я, и голос мой прозвучал примирительно и пусто. – Давай как-нибудь. Снова.

Я развернулся и пошёл на кухню. Не шагом победителя, а шаркающей походкой человека, который только что закончил долгую и бессмысленную работу. Чтобы пить чай. Просто чай.

А он, гад, так и остался стоять там, в зеркальной тюрьме. Смотрел мне вслед. И я чувствовал его немой укор, проникающий сквозь стену, в затылок, прямо в мозг: «Ты бы ещё печеньку схомячил, чемпион. Спортсмен…».

Вот он. Главный враг. Он же – главный и единственный союзник. Вечный двигатель проблем и их вечный, неохотный, вечно опаздывающий решатель. Пойман. Начало положено. Теперь надо понять, что с ним делать.

Глава первая. Равновесие немоты

На следующий день всё должно было вернуться на круги своя. Так всегда бывало. Взрыв, осознание, тихий стыд – и жизнь, как проститутка, принимающая старого клиента, снова раскрывает перед тобой свои затёртые, привычные объятия. «Ладно, – говорит она, – я всё понимаю. Заходи, будь как дома». И ты заходишь. И снова становишься дома.

Я проснулся с тяжёлой, свинцовой головой. Не от алкогольного похмелья – от похмелья чувств. От вчерашнего стыда, который выветрился не до конца и осел на душе густым, липким осадком. В ушах стоял тот самый щелчок замка. Я лежал и слушал тишину квартиры. Она была другой. Не пустой, а… настороженной. Будто сама прихожая, кухня, пыльные углы наблюдали за мной: «Ну? И что дальше, ловец?»

Ольга спала спиной ко мне. Плечо под одеялом было отгороженным континентом. Между нами лежало не полметра матраса, а вся ширина вчерашнего вечера. Я осторожно приподнялся, стараясь не скрипеть пружинами. Моё отражение в тёмном окне было бледным пятном, безликой тенью. Я кивнул ему – дескать, ничего, бывает. Тень кивнула в ответ. Ритуал был соблюдён. Кажется.

На кухне меня ждал вчерашний чайник. И чашка с недопитым, остывшим, цвета болотной жижи чаем. Полка по-прежнему лежала у стены, но её присутствие стало наглым, вызывающим. Она не просто была не повешена. Она теперь наблюдала. Я быстро отвернулся, будто застигнутый на месте преступления.

Рабочий день начался как всегда: аврал на пустом месте, десяток вкладок в браузере, половина из которых – нерабочие. Я уткнулся в монитор, делая вид, что погружён в стратегическое планирование. На самом деле я просто смотрел на расфокусированное отражение своего лица в тёмном экране. Контуры были размыты, глаза – две тёмные дыры. И вдруг – мне показалось, или нет? – эти дыры сузились. А в уголках губ, в этом нечётком отблеске, дрогнула едва уловимая усмешка. Та самая, знакомая. Усмешка Дон Кихота. «Сидишь? – словно прозвучало у меня в голове. – Ну посиди. Посиди».

Я резко дёрнул мышкой, оживив экран. Отражение исчезло, сменившись графиками и цифрами. Сердце стучало глухо и часто, как будто я только что избежал встречи в тёмном переулке. «Паранойя, – сказал я себе твёрдо, вслух. – Просто паранойя. Не выспался».

Но он не исчез. Он просто сменил тактику.

В полдень, когда я вышел к кофемашине, я поймал себя на том, что разглядываю своё отражение в глянцевой стенке холодильника. Я вроде как проверял, не торчит ли что из зубов. Но задержал взгляд. И увидел, как тот парень в отражении – чуть растянутый, изогнутый глянцем, – не спеша подносит стаканчик с кофе ко рту. А я-то в этот момент стоял с пустыми руками. Я посмотрел на свои ладони. Они были пусты. Я снова взглянул на холодильник. Он пил. Спокойно, с достоинством. И смотрел прямо на меня.

По спине пробежал холодная, игольчатая стайка мурашек. Я резко хлопнул ладонью по дверце холодильника. Грохот заставил вздрогнуть соседку по офису. Отражение вздрогнуло и распалось, исказилось.

– Всё в порядке? – спросила соседка.

– Муха, – буркнул я. – Огромная.

Он был в воде. В чёрном зеркале офисного окна, когда я, отвлекаясь от отчёта, смотрел на вечерний город, он стоял спиной ко мне и тоже смотрел вдаль. Но его плечи были опущены иначе – более устало, более обречённо. Он был мрачнее. Реальнее.

Он был в ложке. В той, что я машинально крутил в вечернем супе, стараясь не встречаться с Олей глазами. На выпуклой стороне металла кривлялась крошечная, уродливая рожица. Кривлялась именно так, как я чувствовал себя внутри.

Я пытался делать вид, что ничего не происходит. Что это игра света, усталость глаз, стресс. Но тихий, настойчивый шёпот в голове рос:

«Он здесь. Ты его выпустил. Ты сам подвёл его к зеркалу и показал ему на него самого. А что показывал? Дверь, которую он не закроет. Полку, которую он не повесит. Ты ему всё предъявил. И теперь он знает. Он знает, что ты о нём знаешь. Игра в прятки окончена».

К вечеру напряжение достигло пика. Я мыл посуду, старательно натирая тарелку за тарелкой, сосредоточившись на скрипе губки о фарфор. Вода была почти кипятком. Я надеялся, что она смоет всё – и жир, и это странное чувство наблюдения.

И тогда я услышал. Не голос. Скорее, ощущение фразы, сформированное прямо в мозгу, минуя уши. Тихий, сухой, без единой эмоции комментарий, пришедший со стороны кухонного фасада, где встроена панель из темного стекла:

«Ну и отдраиваешь. Блестит. А полка в прихожей – тоже блестит? Пылью».

Я замер. В руке застыла тарелка. Пар от горячей воды поднимался мне в лицо. В стеклянной панели отражалась моя спина, раковина и часть окна в черноте ночи. И больше ничего. Но слова висели в воздухе, чёткие и неоспоримые, как запах гари.

Это был не просто внутренний голос. Это был диалог. Ответная реплика.

Я медленно повернулся, вытер руки полотенцем. Сердце не колотилось, оно, наоборот, замерло, будто затаилось. Я подошёл к роковому зеркалу в прихожей. Я не хотел, но ноги понесли сами.