Евгений Габрилович – Приход луны (страница 32)
— Кто тут был?
— Друг мой, Григорий Михайлович, — сухо проговорил Ленин. — Насколько я понимаю, я вам уже все сказал… Прошу вас, идите позавтракайте с дороги и отдохните. А Саша мне почитает. Давайте-ка Шиллера! А, Сашенция?
Вечер того же дня. Столовая верхнего этажа. Кипит старенький самовар. За длинным столом, накрытым цветной клеенкой, сидит Надежда Константиновна. Перед ней груда вскрытых конвертов — со всего мира пишут Ильичу. Низко склонилась она над листом бумаги, быстро бежит перо.
Неподалеку от стола Мария Ильинична примеряет Саше новое платье, которое, видимо, перешивает из своего. По столовой во всю ее длину неторопливо расхаживает Белов. В руках у него стакан горячего чая в подстаканнике. Он ходит, беседует и время от времени отхлебывает чай небольшими глотками.
— Ну что ж, — говорит оживленно Мария Ильинична. — Платье вполне приличное… Да и надевала-то я его всего пять раз… Вот тут заберем, — она заколола булавками. — Длина хороша… Рукава немного поднимем… Так… Так… Вот только эти оборки… — с сомнением качает она головой. — Надя, ты не знаешь — носят сейчас такие оборки или нет?.. Надя!
— А? — откликнулась Надежда Константиновна. Она оторвалась от письма и недоуменно поглядела на золовку. — Не знаю, — в раздумье сказала она, почесав кончиком ручки переносицу. — В Швейцарии, помню, они были в моде… Но ведь это было в тысяча девятьсот шестнадцатом году…
— Оставим оборки! — решила Мария Ильинична. И стала снимать с Саши истыканное булавками платье.
Белов походил по комнате, отхлебывая глоточками чай. Усмехнулся, сказал:
— Удивительный народ эти женщины!.. Ну какая, к черту, разница — идти в загс в оборках или без них?..
— Вы-то, конечно, пойдете в загс без оборок! — парировала Мария Ильинична под общий смех.
Звонко смеялась и Саша, стоя за раскрытой дверью, словно за ширмой, и переодеваясь.
— Послушаю, спит ли Владимир Ильич, — сказала она, когда смех утих.
И вышла. Белов проводил ее своим острым взглядом.
— Вас удивляет, что девушка хочет быть в день свадьбы самой нарядной? — спросила Мария Ильинична.
— Нет, отвечает Белов. — Меня удивляет не это… Меня удивляет свадьба.
— Чья? Саши?
— Да. Откуда вдруг взялся жених, если его никогда раньше не было… Экий нежданный-негаданный… Молниеносный жених.
— Откуда? — Надежда Константиновна снова оторвалась от писем. — Вы когда-нибудь что-нибудь слышали про любовь, Григорий Михайлович?
— Все это, может быть, так… — раздумчиво протянул Белов и поставил стакан на стол. — Но вот уже третий день, как Саша какая-то странная… Что-то она хитрит…
Наступило молчание. Надежда Константиновна рассмеялась.
— Это Сашура-то!.. Григорий Михайлович! — с упреком добавила она.
Вошла Саша.
— Спит, — сказала она с обычной легкой своей улыбкой. — И тихо так спит… Так спокойно.
В кабинете Владимира Ильича действительно было тихо. Однако Ленин не спал. Он лежал на кровати. На тумбочке стоял починенный Колей радиоприемник, а на голове Ильича были наушники. Ильич жадно слушал. Разноязычные голоса мира долетали до него, глуша и гася друг друга. И все же сквозь все помехи и шумы доносился сочный, холеный дикторский баритон.
Сначала мы слышим только английские слова, потом на фоне этих приглушенных слов звучит перевод:
— …И то, что мы уже раньше неоднократно сообщали… Не является ли все это поводом для той бури, которая началась в России и к которой, затаив дыхание, прислушивается весь цивилизованный мир? Действительно, ведь Ленин не просто болен… Всего лишь два дня назад профессор Б., прибыв из Москвы в Берлин, заявил, что дни Ленина сочтены… И, конечно, как это всегда бывает, именно в этот момент началась борьба среди его приверженцев. Троцкий — против Бухарина, Бухарин — против Каменева, Каменев — против Шляпникова и Преображенского… То, что не могли сделать орудия, направленные против большевиков, сделают эти распри. Все колеблется, в то время как умирающий Ленин лежит без движения в Кремле.
Ленин снял наушники, положил их на тумбочку. Откинулся на подушки. А наушники на тумбочке продолжали попискивать и гудеть…
В столовой пили чай.
— Ну, вот, — говорила, улыбаясь, Надежда Константиновна Белову. — Постепенно все проясняется. Значит, оказывается, вы тоже хотели жениться… Да еще на актрисе!
— Ну, а дальше, дальше-то что! — спрашивала Саша, глядя на Белова любопытными глазами и как бы умоляя его продолжать рассказ.
— Дальше — плохо, — сказал, махнув рукой, Белов. — Поехал нелегально в Россию с литературой, сел в каталажку, сбежал, опять сел… Ну-ка, плесните еще, — сказал он, протягивая стакан Марии Ильиничне. — А когда вернулся в Швейцарию, прошло… гм… кажется, лет семь или девять. Прихожу в театр — нету моей актрисы. Где? Неизвестно. Даже не помнят такой фамилии. Нет и нет!.. Так-то вот!.. А все-таки живет где-нибудь в мире моя актриса? А? Как вы думаете? Ведь живет? — сказал он вдруг серьезно и грустно.
— Какой вы чудный, Григорий Михайлович! — воскликнула внезапно Саша, кинулась к нему и крепко обняла его. — Никто вас не знает, а вы чудный! — с силой, просто и искренне сказала она. — Ну что у вас за пуговица на пиджаке? — досадливо спросила она. — От пальто! Дайте я перешью. Снимайте, снимайте!..
— А вот и Володя! — радостно поднялась Надежда Константиновна.
И вдруг все разом смолкли. Вид у Ленина был такой, что у всех перехватило дыхание.
— Что с тобой? — Надежда Константиновна в тревоге подошла к нему.
— Завтра мы едем в Москву, — спокойно, но глухо сказал Ильич.
Все онемели.
— Ка-ак — в Москву? — проговорил наконец Белов.
— Налей-ка мне чаю, дружок, — сказал Ильич Марии Ильиничне, садясь к столу.
— Что с тобой, тебе плохо? — в волнении держа его за руки, говорила Надежда Константиновна.
— Я абсолютно здоров, — Ильич нежно поцеловал ее в лоб. — Просто мы едем в Москву.
— Надеюсь, вы шутите, Владимир Ильич? — сухо спросил Белов.
— Нисколько!
— Вы никуда не поедете! — строго молвил Белов. — Я ответственен за вас перед Политбюро. Вам нельзя ехать, доктора категорически запретили. И вы не поедете! Или я сейчас позвоню в Москву.
Вдруг Ленин встал. Мы сразу увидели в нем человека той несгибаемой силы, который всегда перед нами, когда мы думаем об Ильиче.
— Звоните куда угодно, товарищ Белов! — сказал Ленин. — Я сказал, что поеду, и, значит, поеду… Надеюсь, вы меня знаете, товарищ Белов?!
Знакомый нам цех большого завода, где Саша рассказывала рабочим о Ленине. Сейчас здесь буря — идет одно из тех партийных собраний, обсуждавших вопрос об оппозиции в партии, которые характерны для конца 1923 года. Цех набит людьми. Все в движении, все кипит.
Когда открывается эта сцена, стоит невероятный шум. Крики: «Вон, долой, гони его!» — обращены к представителю оппозиции, который стоит на небольшом возвышении. Оратор держится уверенно, с достоинством. Он что-то говорит, но его слов не слышно среди крика сотен людей. Председатель — тот самый секретарь комячейки Трофимов, который запретил Коле и Саше жениться, — тщетно бьет обрубком стальной трубы о станок, пытаясь успокоить собрание. Наконец шум утихает и оратор получает возможность продолжать.
— Товарищи! — спокойно говорит он. — Мы не нервные, мы в тюрьмах сидели. Я такой же большевик, как и вы!
И снова вихрь криков:
— Братцы, чего он вкалывает-то?!
— Довольно! — кричит разгоряченный Коля из толпы рабочих.
— Не бузи! Дай человеку сказать!
— Цекисты хвастаются успехами! — выкрикивает оратор. — Но этих успехов добился рабочий класс вопреки ЦК и партийному аппарату. Рабочей партии аппаратчики не нужны. Нас пугают, что без аппарата партия станет неорганизованной и безликой. Ложь! Демагогия! Клевета на пролетариат! Неверие в рабочее самосознание, в классовый инстинкт масс! Прямая дорога к гибели.
— Да что ты все гибелью-то стращаешь?! Погибай сам!
— Довольно! Гляди, взопрел!
— Слазь! — кричит багровый от возбуждения Коля.
Снова невероятный шум.
И опять видно: оратор что-то говорит, но слов не слышно.
И опять Трофимов барабанит обрубком трубы о станок. А когда наступает относительная тишина, говорит:
— Товарищи! Есть указание развернуть дискуссию. Так давайте же, товарищи, развернем. Только, товарищи, дисциплинированно. Говори, товарищ, но поясней! — обратился он к оратору. — А то ты, гляди, взмок, а все еще ничего непонятно.
Шум поутих, заговорил оратор:
— Дискуссии нам нужны не временные, а постоянные!.. Перенести полемику в массы! Все декреты предварительно обсуждать в ячейках. Демократия без ограничений, вплоть до свободы фракций. Не дергать, не руководить, не обязывать.
Оратор перевел дух. И в тишине раздался чей-то недоумевающий звонкий голос:
— Братцы, да ведь такой партии контра враз фитиль вставит.