Евгений Фюжен – Звездные забытые (страница 3)

– У нас есть руки, доктор Вайс, – перебила его Элиза, узнав его по голосу – он вёл документацию биосферы, теоретик, никогда не выходящий из лаборатории. – У нас есть знания. И у нас есть выбор – умереть здесь, в металле, который нас привёз, или попытаться стать тем, ради чего мы сюда прилетели. Колонистами.

– Колонистами? – Вайс рассмеялся, звук был неприятным, режущим. – Мы крысы, покинутые корабля! Мы…

– Достаточно. – Эта фраза прозвучала не от Элизы. Из толпы выступила женщина средних лет, с коротко стриженными седыми волосами и пластырем на скуле. Майра Ковальски, главный инженер-агроном. В руках она держала что-то, завёрнутое в серую ткань. – Капитан Ворн права. Я проверила грунт. Он… живой. Не в метафорическом смысле. В нём есть наноструктуры, похожие на те, что в Пелене, но иные. Дремлющие. Эта почва готова принять семена. Или нас.

Она развернула ткань. На ней лежали три початка земной кукурузы, три яблока из гидропонного бага «Авроры», и одна веточка с листьями, сорванная с «пандорского» дерева – листья были фиолетовыми и тихо мерцали собственным светом в сумерках.

– Если мы остаёмся в корабле, мы потребляем запасы. Если мы уходим, мы можем их пополнить. Можем попытаться вырастить что-то гибридное. Можем…

– А можете ли вы защитить нас от них? – голос принадлежал молодому парню, едва вышедшему из подросткового возраста, его звали Лео, механик третьего класса. Он указал рукой в лес. – Они наблюдают. С тех пор как мы вышли. Я видел. В тени, между деревьями. Их глаза… они светятся.

Все обернулись. Лес, подступавший к склону горы, действительно казался теперь иным – не спящим, а затаившим дыхание. В переливающихся полумраке между перламутровыми стволами мелькали огоньки. Золотистые. Кристаллические. Как у существа, встреченного у пробоины.

– Это их мир, – сказала Элиза тихо. – Мы – вторженцы. Но мы не будем вторженцами, которые крадутся. Мы построим здесь своё место. И мы будем помнить.

Она подняла руку, и в ней, на мгновение, мелькнул металлический блеск – ключ-карта от архивного отсека корабля.

– Я предлагаю Хартию. Не на бумаге – бумага сгниёт, и чернила. Я предлагаю клятву. Каждый из вас, кто пойдёт со мной, должен запомнить три вещи. Три истины, которые мы будем передавать из уст в уста, пока не научимся снова писать без машин.

Тишина стала глубже. Ветер стих.

– Первое: Мы прибыли с небес, но не являемся богами. Мы – люди, и мы упали. Второе: Машины умирают здесь, но мысль – нет. Мы будем мыслить, строить, считать в уме, чертить на глине. Третье…

Она замерла, глядя на лица перед собой, на эти испуганные, потусторонние лица людей, вырванных из XXVII века и брошенных в каменный век.

– Третье: Мы не забываем имён мёртвых. Каждый из вас запомнит девять имён. По три имени от каждого погибшего отсека. И вы будете передавать их своим детям, как самую священную молитву. Мы не будем иметь могил, но мы будем иметь память. И эта память станет нашим фундаментом сильнее, чем бетон.

Майра Ковальски первая опустилась на колено, не в поклоне, а в том, чтобы поднять с земли горсть оранжевой пыли.

– Я клянусь, – сказала она. – Я запомню.

И один за другим, медленно, как волна, люди опускались на колени в этой странной, инопланетной грязи. Даже Вайс, рыдая, опустился. Лео стоял последним, глядя в лес, где мелькали огоньки, затем повернулся к Элизе и кивнул.

– Где строить? – спросил кто-то.

Элиза указала вниз, в долину, куда уходил ручей, текший из-под обломков корабля. Там, между двумя холмами, виднелось плато, окружённое естественными утёсами.

– Там. Мы назовём это «Убежище». И начнём сначала.

Ночь на «Пандоре» – если это была ночь, а не просто тень от прохождения одного солнца за другим – спустилась внезапно. Небо не стало чёрным; оно превратилось в глубокий пурпур, усыпанный звёздами, искажёнными в решётку из-за атмосферной линзы. Но люди не спали. Они работали.

Под руководством Олара – чья сломанная рука была зафиксирована грубыми шинами из обшивки – они вытаскивали из корабля всё, что можно было нести: мешки с семенами, медицинские наборы, механические инструменты, ткани, металлические балки. Создавалась цепочка, живой конвейер, передающий груз вниз по склону.

Элиза находилась в центре этого хаоса, координируя, крича приказания, пока горло не превратилось в мешок с песком. Именно она заметила первые признаки беды.

– Стой! – завопила она, когда двое молодых людей попытались вытащить портативный генератор – небольшую, но сложную электромеханическую машину. – Оставьте его! Забудьте про электричество! Оно убьёт вас здесь!

– Но нам нужен свет! – запротестовал один из них, Кадир, специалист по энергетике. – Мы не можем…

– Смотри, – Элиза схватила фонарь – простой, ручной, с динамо-машиной. Она нажала кнопку. Лампочка вспыхнула на три секунды, затем с треском погасла, а пластик корпуса закоптился и потёк. – Видишь? Пелена в воздухе. Всё, что сложнее простой цепи, накапливает заряд и сгорает. Это поле… оно кормится сложностью. Мы должны стать простыми. Сейчас же.

Кадир отступил, бледный, глядя на испорченный фонарь.

В полночь – или что принималось за неё – произошло первое нападение.

Они пришли не шумно. Они пришли как тень, как шелест. Три существа, похожих на того первого зеркального зверя, но крупнее – размером с тигра. Их кристаллические глаза светились в темноте фиолетовым светом, создавая дискоординацию, ложные послеimages на сетчатке.

Они напали на край цепочки, где одинокий механик Петров тащил ящик с инструментами. Не рыча, не шипя – с гипнотической плавностью. Один прыжок – и Петров лежал на земле, его горло было разорвано не клыками, а чем-то острее, хирургическим, лучом света, который исходил из «лицевого» цветка чудовища.

Крики. Хаос.

Элиза схватила первое, что попалось под руку – длинный лом из обломков. Она бросилась вперёд, не думая, крича шепотом: – Прочь! Прочь от него!

Существа повернулись к ней. Их кристаллы пульсировали. Элиза почувствовала, как что-то щекочет в мозгу, как будто пытались прочитать её мысли, или внушить страх. Но она была слишком уставшей, слишком злой. Она замахнулась.

Лом прошёл сквозь зеркальную чешую с грохотом разбитого стекла. Существо взвыло – звук был ультразвуковым, невыносимым, разрывающим перепонки. Оно отскочило, таща за собой лапу, из которой сочилась не кровь, а что-то светящееся, фосфоресцирующее.

Другие два замерли, оценивая. Затем медленно, без спешки, отступили в лес, растворяясь в переливающейся темноте, унося с собой тело Петрова – или то, что от него осталось.

Тишина вернулась, но теперь она была полна присутствия.

Элиза стояла, дрожа, с ломом в руках, покрытая чужим светом. Она оглядела людей – они смотрели на неё не как на капитана, а как на что-то иное. На защитника. На первого воина.

– Они забирают мёртвых, – прошептал Лео, стоявший рядом. – Зачем?

– Не знаю, – ответила Элиза, выдыхая. – Но мы не оставим здесь больше мёртвых. Мы уходим. Сейчас.

В течение следующих часов, под прикрытием костров – простых, деревянных, без электроники – они спустились в долину. Те, кто не мог ходить, несли на импровизированных носилках. Элиза шла последней, неся факел.

На рассвете – когда «Альфа» и «Бета» встали на одной линии, создав эффект двойного затмения, залив мир странным серебристым светом без теней – они достигли плато.

Элиза Ворн стояла на краю, глядя назад, на гору, где покоилась «Аврора», истекая дымом и паром. Она подняла руку в салюте – не военный, а прощальный. Затем повернулась к своим людям, к четырёмстам семидесяти двум оставшимся в живых.

– Здесь мы строим, – сказала она просто. – Здесь мы живём. И здесь мы помним.

Она опустилась на колени и вонзила лом – тот самый, что спас ей жизнь – в оранжевую почву. Металл звякнул о камень.

– Это первая колонна нашего храма, – сказала она, и её голос был тих, но в этой тишине он разносился далеко. – Не богов. Не машин. Не забытых. Нашего.

Люди собрались вокруг, и в этот момент, когда двойной рассвет залил их лица золотом и льдом, Элиза поняла, что они больше не экипаж корабля. Они стали чем-то другим. Чем-то, что ещё не имело названия, но уже запомнило вкус крови и пепла.

Хартия была подписана. Не чернилами, а пылью, страхом и первой раной на чужой земле.

Глава четвёртая. КОДЕКС ГЛИНЫ

Семь недель спустя дни на «Пандоре» обрели ритм, похожий на дыхание тяжёлобольного – редкое, судорожное, всегда на грани остановки.

Утро начиналось не с рассвета, а с его предвестника: странного фиолетового сияния на востоке, когда «Альфа» – жёлтое, более массивное солнце – поднималась раньше своего голубого компаньона, создавая в небе арку из двойного света. В это время тени от стен «Убежища» падали не в одном, а в двух направлениях: одни – короткие и чёрные, от «Альфы», другие – длинные и синеватые, от «Беты», ещё скрывавшейся за горизонтом. Люди научились называть это «временем раздвоения», и многие утверждали, что в эти минуты сны особенно ярки, а мысли – будто раздвоены.

Элиза Ворн просыпалась до первого света. Её рёбра срослись криво, оставив под правой грудной клеткой постоянную боль – тупую, ноющую, напоминающую о том, что тело её больше не было машиной. Корабль, воплочение совершенной технологии, лежал вверху, на склоне, тихо ржавея и истекая химикатами в ручей. А она – капитан, командир, лидер – теперь была просто самой сильной из слабых.