Евгений Фюжен – Залесье: начало (страница 2)

Ветер finally подул – но не снаружи, а из самого дома, несущий запах старой кожи, плесени и чего-то сладкого, до тошноты сладкого.

– Заходите, – повторил голос, и дверь распахнулась шире, и в темноте за порогом что-то шевельнулось – много чего, множество рук, множество глаз, светящихся белым, как мох. – Залесье холодное ночью. А ночь здесь… долгая. До самой весны.

Мира застонала. Её идеальные брови исказились, тушь потекла по щеке – первые настоящие слёзы, не для камеры, а для себя.

– У нас нет выбора, – сказала Ася, и её голос дрожал, но не ломался. – Мы не знаем пути назад. И назад… там уже не наш лес.

Данила посмотрел через плечо. Тропа исчезла. Там, где они стояли минуту назад, стояла стена елового леса – плотная, непроницаемая, с ветвями, сплетёнными в решётку. За решёткой что-то двигалось, что-то высокое и тощее, слишком длинными руками царапающее кору.

Он повернулся к дому. Вырвал руку из хватки Зои. Шагнул к порогу.

– Тогда мы войдём, – сказал он, и его голос звучал чужеродно даже для него самого – низко, ровно, как у того, кто уже принял правила игры. – Но ботинки оставляем на улице. Это наш закон.

В темноте дома раздался смех – сухой, лающий, полный невысказанного одобрения.

– Умный мальчик, – сказал голос. – Очень умный. Ты будешь волхвом. Или мертвецом. В Залесье это одно и то же.

И Данила переступил порог, чувствуя, как земля под ногами становится мягкой, органической, живой – как язык, готовый его проглотить.

За спиной дверь захлопнулась. Но не стукнула. Она всхлипнула.

Глава вторая: «Внутри Пня»

Изба пахла спёвшимся мхом и медом, который залежался до брожения – сладкая тяжесть, от которой хотелось чихать и плакать одновременно. Данила стоял на пороге, не решаясь сделать шаг вглубь, пока не почувствовал толчок в спину – Тихон вошёл последним, и дверь за его спиной исчезла. Не захлопнулась, а именно исчезла: одно мгновение назад Данила видел тёмный прямоугольник снаружи, а теперь смотрел на сплошную стену из брёвен, покрытых смолой, застывшей в причудливых слепках – как будто кто-то прижимал к стене ладони, а потом оторвал их вместе с кожей.

– Свет, – прошептала Мира, и её голос дрожал, теряя обычную театральную выразительность.

Свет появился не сразу. Сначала стемнело окончательно, насытившись такой чёрнотой, что Данила увидел цветные пятна перед глазами – фосфены, писк мозга в ответ на отсутствие света. Потом где-то впереди, в глубине избы, шевельнулся огонь. Не разгорелся, а именно шевельнулся – ползкий, беловатый, как будто горела не древесина, а кости, промоченные в извести.

– Заходите, гости дорогие, – голос Корчемара доносился оттуда, где светился огонь. – Снимайте лахти. Оставляйте на крыльце. Закон такой: чужак в чужой избе – нога в ногу со змеей, но босой – как младенец. Безопасней для всех.

– Мы не снимем, – Тихон сжал кулаки, и Данила видел, как вздулась вена на его виске – пульс учащённый, готовность к драке. – Мы войдём, поговорим, и ты отведёшь нас к этому твоему князю. Или к полиции. Или куда надо. Но не дуй в усы.

– Усов у меня нет, – спокойно ответил хозяин. – Есть корни. И они уже знают ваш размер.

Данила посмотрел вниз. Пол под ногами перестал быть земляным. Теперь это были доски – древесина потемнела от веков, вросла в землю, проросла травой, но между щелями виднелась не земля, а пустота. Глубокая, дышащая теплом. Из щелей поднимался пар, пахнущий варёными травами.

Зоя первой сняла кроссовки. Медленно, методично, как будто выполняла ритуал. Она оставила их у невидимой двери – теперь это был просто угол, где стена сходилась со стеной под острым углом. Потом она посмотрела на Данилу и кивнула – почти незаметно, но в её глазах читалось: доверься.

Данила снял кроссовки. Подошвы были мокрые – от той самой смолы или слизи с порога. Он оставил их рядом с обувью Зои и вздрогнул: кроссовки сразу же начали тонуть в полу, как в сугробе. Не проваливаться – врастать. Мох, покрывавший доски, обвил шнурки, затянул, утащил.

– Что за… – Мира отшатнулась.

– Залесье собирает плату за ночлег, – Корчемар был уже ближе. Он двигался без звука, скользя по доскам, хотя казался массивным. В свете огня он выглядел ещё хуже, чем в темноте. Его лицо – если это было лицо – было покрыто темными пятнами, похожими на древесный грибок чагу. Глаза были белые, без зрачков, но живые – влажные и подвижные, как у рыбы, только что вытащенной из воды. – Не бойтесь. Это только обувь. Душу оно забирает не сразу. Только если вы согласитесь остаться на завтрак.

– Мы не будем есть вашу еду, – сказала Ася, поднимая подбородок. Она старалась говорить твёрдо, но голос выдавал дрожь. – Это правило номер один в незнакомом месте. Не принимать пищу от… от местных обитателей.

Корчемар рассмеялся. Звук был мокрым, булькнувшим.

– Правильно. Очень правильно. Но вы уже едите. Вы едите воздух Залесья с того момента, как вошли. Вы едите мой свет. Вы едите сказку. – Он повернулся, и тогда Данила увидел, что за спиной у него нет спины. Там было древесное hollow – полость, в которой сидели, прижавшись друг к другу, маленькие фигурки. Куклы? Нет, они дышали. Или это был ветер, проходящий сквозь полость в его теле?

Они шли за ним, потому что двигаться казалось естественным, а стоять – опасным. Коридор избы тянулся дольше, чем было возможно. Слева и справа мелькали двери – низкие, кривые, с кожаными петлями. За одной слышался плач ребёнка, за другой – скрежет металла по камню, за третьей – абсолютная тишина, настолько плотная, что Данила почувствовал, как она давит на барабанные перепонки.

– Здесь много комнат, – бормотал Корчемар, ведя их вглубь. – Комната для тех, кто пришёл до вас. Они ещё там. Комната для тех, кто придёт после. Она пуста, но пыль на полу уже собирается в следы. И комната для князя. Там тепло. Там мы и пойдём.

Они вышли в зал. Нет, не в зал – в полость.

Перед ними открылась пещера, хотя они шли по прямой и не спускались. Потолок уходил вверх, теряясь в темноте, и деревянные стены сменились на живую древесину – ствол гигантского дерева, полый внутри, с сучьями, торчащими из стен как балконы. На этих сучьях сидели птицы. Или то, что осталось от птиц – перья были длинными, как руки, и неподвижными.

В центре полости стояла печь. Не русская изразцовая, а круглая, глиняная, напоминающая огромный курган. Из трубы, прорезавшей потолок, валил дым, но он не поднимался вверх, а струился вниз, к полу, образуя подушку из белого тумана.

– Садись, – Корчемар жестом указал на лавки, сделанные из корней. Корни были сухими, потрескавшимися, и Данила заметил, что они держат форму лавок не случайно – их связали желваками, перетянули кожей, прибили… чем-то похожим на огромные зубы.

Они сели. Дерево было тёплым, почти горячим.

Корчемар подошёл к печи, достал оттуда котёл. Он был чугунный, покрытый ржавчиной, которая при ближайшем рассмотрении оказалась засохшей кровью.

– Кисель, – сказал он, разливая содержимое по деревянным чашкам. Жидкость была тёмно-красной, с фиолетовым отливом, и пахла не брусникой, а чем-то металлическим. – Животный. Из сердец зайцев, что бегали по вашему миру до того, как стать сказкой. Сладкий. Греет кости.

Он протянул чашку Даниле. Та была тяжёлой, грубой, с вырезанным орнаментом – сплетением змей и корней.

– Я не пью кровь, – сказал Данила, но его рука сама потянулась к чашке. Ладонь заныло теплом.

– Это не кровь. Это воспоминание о крови, – Корчемар наклонился, и его белые глаза оказались на уровне глаз Данилы. В них плавали отражения – не комнаты, а леса, огромного, зелёного, где солнце светило сквозь листву золотыми монетами. – В Залесье всё съедобно, если знаешь Истинное Имя. Это кисель. Ты назовёшь его киселем – и он станет им. Но если назовёшь иначе…

– Это гипноз, – резко сказала Ася. Она сидела, сжимая края своей куртки, и смотрела на чашку в руках Миры. – Массовая галлюцинация. Мы отравились грибами или газом в лесу. Это объясняет искажение пространства и…

– И что? – Корчемар повернулся к ней, и в его голосе зазвучало железо. – И объясняет, почему ты видишь над моей головой цифры, девка?

– Что? – Аsea вздрогнула.

– Ты видишь. Я знаю, что видишь. У тебя глаза – как у волхва-учёного. Ты считаешь. Анализируешь. Но здесь цифры лгут. Здесь два плюс два – это пять, если Сказка решит, что ей так нужно.

Данила посмотрел на Асю. Она побелела. Значит, она действительно видела что-то – возможно, ту же красную ауру, что и он, или цифровые помехи, как на телефоне.

Зоя молча взяла свою чашку. Она не пила, но поднесла её к лицу и вдохнула пар. Её ресницы дрогнули.

– Здесь нарисовано, – тихо сказала она, указывая на стенку чашки.

Все посмотрели. На внутренней поверхности деревянной чашки, там, где должна была быть просто текстура древесины, проступали тёмные пятна – как грибница, формирующая узоры. И действительно, это был рисунок: пятеро подростков, сидящих у печи в огромном дереве. Но на рисунке они были не такими, как сейчас. На рисунке они были старыми. Или… изменёнными. Тихон имел шею, слишком длинную для человека. Мира держала в руках не чашку, а голову. Асю обвивали змеи, выходящие из её рукавов. Зоя… Зои на рисунке не было видно, только её чашка стояла пустая.

А Данила… На Даниле была мантия из мха, над головой висел светящийся символ – неистовый, пульсирующий красным.