Евгений Фюжен – Тайна Хроматики. Том 1 (страница 3)

Не своё отражение. Не комнату за спиной.

Иное.

Там было темно. Не чёрно – темно. Это была тьма как субстанция, плотная, вязкая, текучая. И в этой тьме двигались они.

Тени. Но тени с объёмом, с весом. Они ползли, скользили, ползли по невидимым стенам чего-то гигантского, безразмерного. И у них были зубы. Не во рту – они сами были зубами, состояли из них, из острых, хаотичных граней, скрипящих друг о друга.

Одна из них подняла голову – если у неё была голова – и посмотрела прямо на Элиаса.

Через зеркало. Через пространство. Через кровь.

И она улыбнулась.

Элиас вскрикнул. Он отбросил осколок, но было поздно. Что-то проникло в его ладонь вместе с болью – холод, ледяной, живой. Он чувствовал, как оно ползёт по венам вверх, к локтю, к плечу, к сердцу.

Мужчина в сером рассмеялся. Он сделал шаг назад, в пропасть.

И исчез.

Не упал – исчез. Как будто воздух сомкнулся за ним, поглотил его, закрылся, как веки.

Элиас стоял на краю крыши, трясущейся рукой сжимая раненную ладонь. Кровь капала на черепицу, и каждая капля оставляла на мгновение отпечаток – не красный, а чёрный. Как будто кровь превращалась в чернила.

– Элиас! – Грифф подбежал к нему, запыхавшийся, с револьвером наготове. – Что с тобой? Ты ранен?

Элиас не мог говорить. Он смотрел на свою руку. На порез. И видел, как в глубине раны – невозможно, нелепо, ужасно – двигается что-то тёмное. Что-то, что смотрело на него изнутри.

– Забирай его, – прохрипел он. – Забирай… осколок.

Грифф поднял осколок зеркала с крыши, используя носовой платок. В его поверхности теперь плескалась не отражённая луна. Там плескалась вода, чёрная и глубокая, и в ней что-то плавало.

– Что это за хрень? – прошептал Грифф.

– Дверь, – ответил Элиас, наконец находя голос. Он звучал чужим, далёким, как через воду. – Он открыл дверь. И теперь она открыта в обе стороны.

Он поднял глаза на город. Дождь всё ещё шёл, но теперь Элиас видел в нём новое качество. Каждая капля была маленьким зеркалом. И в каждом зеркале – на мгновение, мельком – он видел их. Теней. Они смотрели оттуда. Ждали.

– Мне нужен эксперт, – сказал Элиас, оборачиваясь к Гриффу. – Не полицейский. Архивариус. Кто-то, кто знает, как читать то, что написано на линзах.

– Какой архивариус?

– Тот, кто слеп, – Элиас сжал раненную ладонь в кулак, чувствуя, как ледяное скользит внутри. – Тот, кто видит без глаз. Потому что смотреть слишком много – смертельно. А смотреть вслепую – единственный способ выжить.

Он оглянулся на пропасть, куда исчез мужчина в сером. В воздухе всё ещё висел след – белая нить, растворяющаяся в дожде.

– Он собирает глаза, – прошептал Элиас. – Не для себя. Для них. Чтобы они могли видеть наш мир. И выбирать.

– Выбирать что?

– Кого съесть следующим.

Внизу, в переулке, раздался звук – тихий, стеклянный, как звон разбитого бокала. Элиас знал, что это. Это осколок зеркала, упавший на камни. Или это линза, выскользнувшая из чьей-то глазницы.

Он пошёл к лестнице, оставляя кровавые следы на мокрой черепице. Каждый след был красным снаружи и чёрным внутри, как зрачок. И в каждом Элиас чувствовал вес взгляда.

Они смотрели уже не из зеркал.

Они смотрели из его собственной крови.

Глава 3. «Пергаментная кожа»

Библиотека «Белый Лемур» стояла в конце переулка Тихих Часов – такого узкого, что два человека не могли разойтись, не коснувшись плечами, и такого старого, что брусчатка под ногами помнила ещё шаги тех, кто носил парики и кандалы. Здание было белым. Не светлым – именно белым, слепящим, болезненным, как гипс на сломанной руке. Оно светилось в сером утре дождя, и Элиас, приближаясь, морщился, чувствуя, как его дар протестует против этого цвета. Белый – это была не отсутствие цвета, как он думал раньше. Это был цвет плотности, цвет стены, за которой что-то скрыто.

Он держал раненную ладонь в кармане пальто. Лёд там не таял. Он двигался, ползком, продвигаясь всё выше по вене, и каждый миллиметр его пути Элиас чувствовал как нить лазурного холода в красном море своей крови. Иногда, когда он забывался, в глубине раны что-то шевелилось – не мышца, не сухожилие. Что-то чужое, наблюдающее.

– Здесь не лечат, – раздался голос с порога.

Женщина стояла в проёме, и Элиас сразу понял, что она слепа. Не по белой пелене на глазах – такие он видел часто, это был цвета молочного стекла, полупрозрачный, безопасный. У этой женщины глаза были открыты, но они были чёрными. Не тёмно-карими. Чёрными, как пустота в глазницах Иды Кроу, как зрачки того, кто смотрел из глубины зеркала.

– Я ищу архивариуса, – сказал Элиас, стараясь, чтобы голос не дрожал. Холод подбирался к локтю. – Меня направили… сказали, что вы читаете то, что не написано чернилами.

– А ты несёшь то, что не видно светом, – женщина наклонила голову, словно прислушиваясь не к его словам, а к движению воздуха. – У тебя в кармане лёд. И он плачет.

Она отступила вглубь, и Элиас последовал за ней. Внутри библиотека пахла не пылью книг – пылью была слишком простой запах. Здесь пахло пергаментом, высушенной кожей, в которой ещё сохранилась память о живом. Пахло желчью, использованной для очистки; пахло дымом свечей, которые давно погасли, но запах их застыл в волокнах штор; пахло страхом, законсервированным в веках.

– Меня зовут Миру, – сказала она, ведя его по коридору, где полки шли вверх до самого потолка, теряясь в темноте. – И ты – Хроматик. Я чувствую твой дар. Он громкий, как церковный колокол. Ты окрашивает воздух, проходя через него.

Они вошли в комнату, которая называлась кабинетом, но была больше похожа на операционную. В центре стоял массивный стол из чёрного дерева, на нём – стеклянные чаши, скальпели с ручками из рога, лупы с искривлёнными линзами. И книги. Не бумажные – кожаные. Переплёты из человеческой кожи, задубленной, с татуировками, которые не были рисунками, а сросшимися со временем шрамами.

– Ты принёс мне кожу? – Миру повернулась к нему лицом, и Элиас увидел, что её глаза не совсем чёрные. В глубине, если всмотреться, плавали золотистые точки – как отражения света в зрачках, но не отражения. Внутренний свет.

– Я… – Элиас достал из кармана платок, в котором завернул осколок зеркала и… другое. Кусочек кожи. Он не помнил, как оказался у него в руке. Вспомнил только сейчас, на пороге: когда он лежал на крыше, вцепившись в осколок, кровь его смешалась с чем-то ещё. С чем-то, что откололось от зеркала и прилипло к его ладони. Тонкая плёнка, полупрозрачная, как целлофан, но тёплая, живая.

– Это не моя кожа, – сказал он, разворачивая платок.

Миру протянула руки. Её пальцы были длинными, суставы увеличены, как у артритика, но движения были точными, птичьими. Она коснулась осколка зеркала, и её лицо исказилось болезненной гримасой.

– Глубина, – прошептала она. – Здесь смотрят. Это не зеркало, детектив. Это глаз. Вырезанный, высушенный, направленный внутрь.

– Внутрь куда?

– В тебя. – Она повернула осколок, и Элиас увидел, что в отражении её рук нет. Там есть только его собственное лицо, искажённое, растянутое, и за ним – движение. Тени. – Он уже видит тебя. Через эту рану. Через лёд в твоей крови.

Элиас сжал кулак. Боль была острой, но не от пореза. От холода.

– Мне нужно знать, что он делает с глазами. Он оставляет линзы. Стеклянные. С гравировкой.

Миру замерла. Её пальцы всё ещё лежали на осколке, но теперь она не двигалась, застыв в позе, напоминавшей манекен. Потом она медленно, очень медленно, поднесла осколок к своему лицу. Не к глазам – к губам. И лизнула его.

Элиас вздрогнул.

– Оставляет? – голос Миру изменился, стал глубже, старше, многоголосым, как шелест страниц. – Нет. Он не оставляет. Он меняет. Ты думаешь, он забирает зрение? Он забирает смотрящего. А линза – это не замена. Это окно. Или дверь. Или глазница для того, кто с другой стороны.

Она положила осколок и взяла кусочек кожи, который принёс Элиас. Она растянула его между пальцами, приблизила к лицу, не глядя, а ощупывая вибрации.

– Это кожа убитой? – спросила она.

– Я… думаю, да. Иды Кроу. Куратора.

– Нет, – Миру покачала головой. – Это не её кожа. Это твоя кожа, детектив. Та, что на ладони. Она отслоилась, когда он смотрел на тебя через зеркало. Он взял образец. Чтобы знать твой цвет.

Элиас посмотрел на свою руку. Действительно, кожа вокруг пореза была странной – бледной, морщинистой, как после долгого купания. И на ней, в складках, проступали едва заметные чёрные линии. Символы, как на линзах.

– Сядь, – приказала Миру, указывая на стул у стола. – Я должна прочитать то, что он написал на тебе. И ты должен закрыть глаза. Потому что то, что я делаю, видеть нельзя. Не потому что это страшно. Потому что это заразно.

Элиас сел. Миру подошла сзади. Её руки были холодными, но не такими, как лёд в его вене. Это была свежесть камня, старого мрамора. Она положила ладони ему на глаза.

– Ты видишь цвета? – спросила она.

– Всегда вижу.

– Не сейчас. Сейчас ты видишь чёрное. Но чёрное – это не отсутствие. Это всё цвета сразу. Сконцентрируйся на нём. Найди в нём точку, которая не движется.

Элиас попытался. В полной темноте за веками, под ладонями Миру, он искал. И нашёл. Точку. Белую. Как зрачок.

– Я вижу…

– Не говори вслух. Смотри.