Евгений Фюжен – Тайна Хроматики. Том 1 (страница 2)

– Он знает моё имя, – прошептал Элиас. – Он знает, что я вижу.

– Кто?

Элиас не ответил. Он снова посмотрел на линзы в руке Гриффа. Теперь он понимал. Это не были просто трофеи. Это были двери. И кто-то только что посмотрел через них. Сюда. В этот мир.

– Нам нужен эксперт по средневековой оптике, – сказал Элиас, отходя от окна. Его лицо было каменным, но Грифф видел – или ему показалось? – что в уголках его глаз мерцают отблески того самого чёрного, что был в отражении.

– Оптике?

– Или архивариус, – Элиас надел шляпу, скрывая лицо в тени. – Кто-то, кто понимает, как смотреть так, чтобы не быть увиденным. Потому что то, что оставило эти линзы… оно не убивает ради удовольствия.

– Ради чего же?

Элиас посмотрел на мёртвую женщину. На пустые глазницы, которые теперь, в его восприятии, казались не пустыми, а полными. Полными темноты, уготованной для него.

– Ради зрения, – ответил он. – Оно собирает глаза, чтобы наконец увидеть то, что скрыто. И оно только начало.

За окном дождь стих. И в этой тишине Элиас услышал ещё один звук – тихий, металлический, как падение стеклянной бусины на мрамор.

Щелчок.

Кто-то только что застегнул футляр для очков где-то в городе. И Элиас знал – чувствовал своим проклятым даром – что в том футляре лежат ещё две пары глаз. И расписание. С его именем.

Он вышел из комнаты, не оглядываясь. Ахроматическая пустота следовала за ним по пятам, как тень, которую невозможно оторвать.

Глава 2. «Синяя ложь»

Кабриолет несся по мокрым булыжникам Старого города, оставляя за собой хвост фиолетового тумана – пар от тормозов, смешанный с выхлопом и дождём. Элиас сидел на заднем сиденье, прижав к груди кожаный портфель, в котором покоились линзы. Они не излучали цвета, но от них исходило что-то худшее: вибрация, как от невидимой струны, натянутой между мирами.

– Вы уверены, что хотите туда? – шофёр, седой ветеран с лицом цвета пожелтевшего пергамента, смотрел на него в зеркало заднего вида. Его голос звучал охристым, цветом старой охры, но с примесью тревожного охристого – как будто сам воздух в кабине начинал ржаветь.

– Дом Тишины, – кивнул Элиас. – Улица Эбонитовых Фонарей, семнадцать.

– Там сегодня собрание, – шофёр не сводил глаз с дороги, но Элиас видел, как в его ауру – бледно-жёлтый спокойствия – вкрадываются чёрные прожилки. – Для своих. Для тех, кто коллекционирует… особенности.

– Я знаю.

– Вы не похожи на коллекционера.

– Я похож на полицейского, – холодно ответил Элиас. – Этого достаточно.

Кабриолет остановился у чёрных чугунных ворот, увитых плющом, который даже под дождём казался сухим – серым, мёртвым, похожим на сетчатку высохшего глаза. Элиас заплатил, добавив сверху серебряную монету – за молчание, – и вышел под зонт, который тут же предательски сломался, сломавшись пополам, как позвоночник.

Дом Тишины не выглядел как место преступления. Он выглядел как диагноз.

Трёхэтажное здание в стиле позднего декаданса, с витражными окнами, которые вместо святых изображали анатомические схемы – глазные яблоки в разрезе, сетчатки, напоминающие карты неизведанных континентов. Над входом висела вывеска: «Оптика Морров. Специальные заказы». Но Элиас знал: за этой дверью сегодня не продавали очки. Сегодня здесь торговали воспоминаниями.

Дверь приоткрылась раньше, чем он успел постучать.

Вестибюль пах ладаном и старыми книгами – фиолетово-коричневый запах знаний, которые лучше не знать. Элиас протянул приглашение – подделку, изготовленную за три часа в мастерской Гриффа – и прошёл внутрь. Его дар сработал мгновенно, болью в висках.

Слишком много цветов. Слишком много лжи.

Двадцать, может, тридцать человек толпились в полумраке зала, освещённом только свечами в хрустальных подсвечниках. И каждый из них излучал спектр страха. Не обычного страха перед полицией или разоблачением. Это был индиго-чёрный страх – глубокий, холодный, как дно океана. Страх перед неизвестностью, перед тем, что смотрит из темноты. Страх коллекционеров, которые знают: их коллекции в каком-то смысле живые.

Элиас двинулся к центру зала, стараясь не касаться никого. Его синестезия работала на пределе: вспышки алого жадности у мужчины в бархатном камзоле, зелёные волны зависти у женщины с лицом фарфоровой куклы, жёлтые молнии возбуждённого любопытства у хромого старика с тростью. Но поверх всего – доминанта, басовая нота – индиго. Одинаковое у всех. Они боялись одного и того же.

Они боялись лота номер семь.

– …происхождение неизвестно, – голос аукциониста был серым, механическим, как тиканье часов на похоронах. – Предположительно, позднее Средневековье, орден Забытых Зрачков. Материал: серебро, ртуть, неизвестный органический компонент…

На подставке, в центре сцены, покоился фрагмент. Не больше ладони, искривлённый, как обломанный рог. Зеркало. Или то, что от него осталось – треугольный осколок с закраинами, затемнённый временем, с поверхностью, которая не отражала свет, а пила его.

Элиас застыл.

Вокруг осколка пространство искривлялось. Не метафорически – физически. Воздух дрожал, как над асфальтом в знойный день, и через эту дрожь Элиас видел цвета, которых не существовало. Пурпурно-ультрамариновые отблески, щербетово-чёрные вспышки. То, что он называл в своих мыслях ахроматом, здесь было не пустотой, а насыщенностью. Обратной стороной спектра.

– Начальная цена – пятьсот фунтов, – объявил аукционист.

Руки полетели вверх. Цена росла – шестьсот, восемьсот, тысяча. Элиас не двигался. Он смотрел не на зеркало, а на людей. Их страх усиливался, становясь почти осязаемым, вязким, как смола. Они не хотели покупать это. Они хотели спрятать это. Увезти подальше, запереть, забыть.

Но кто-то другой хотел иначе.

Элиас заметил его слишком поздно – или слишком рано. Мужчина в сером плаще, стоявший у колонны, не участвовал в торгах. Его аура была странной – не отсутствием цвета, как у ахромата, а белизной. Не чистотой, нет. Пустотой. Белой стеной. Человек без эмоций. Или не человек.

– Тысяча пятьсот! – кричала пухлая женщина впереди.

Мужчина в сером повернул голову. Прямо к Элиасу. И улыбнулся.

В этот момент свечи погасли.

Не задул ветер – их погасили. Тьма выплеснулась из углов, густая, маслянистая, с запахом серы и старого железа. В темноте раздались крики – не испуга, а узнавания. Как будто все присутствующие одновременно увидели то, что боялись увидеть всю жизнь.

Элиас достал револьвер. Он не помнил, как выхватил его. Его дар работал вслепую, превращая звуки в цвета: оранжевые вспышки выстрелов, бирюзовые всплески криков, алое пятно боли – чьё-то, рядом.

– Никому не двигаться! – голос Гриффа разрезал темноту изумрудно-золотым.

Свет вспыхнул – кто-то зажёг фонарь. Сцена пуста. Аукционист лежал у подножия, схватившись за грудь, глаза его были широко открыты, в них застыл ужас. А зеркало…

Зеркало лежало на полу, разбитое на три части.

Но Элиас не смотрел на него. Он смотрел на мужчину в сером. Тот стоял у окна, и в руке у него был портфель – его портфель, с линзами внутри. Они светились сквозь кожу мягким, болезненным светом, как угольки под пеплом.

– Стой! – крикнул Элиас.

Мужчина в сером отступил к окну. Его лицо было скрыто капюшоном, но Элиас видел его улыбку – белую, беззубую, как у рыбы с глубины. И цвета вокруг него… их не было. Только белое поле, пустыня, снег.

Элиас выстрелил. Осколок штукатурки отлетел от косяка. Мужчина в сером рассмеялся – звук был похож на скрежет металла по стеклу – и выбил ногой оконную раму.

Дождь хлынул внутрь, холодный, режущий.

Элиас бросился следом. Он перелез через подоконник, царапая руки о острые края. Внизу – три метра до крыши пристроя, скат черепицы, мокрый, скользкий. Мужчина в сером уже скользил вниз, как тень, как жидкость.

– Элиас, стой! – Грифф выглянул из окна.

Но Элиас не остановился. Он видел след – не визуальный, а хроматический. Белая полоса, оставленная на воздухе, как след от фосфора. Он бежал по ней, скользил, падал, поднимался. Крыши Старого города распластались перед ним лабиринтом, мокрым чёрным, усыпанным голубиным помётом и стеклом.

Мужчина в сером остановился на краю. Перед ним была пропасть – переулок между домами, четыре метра в ширину. Он обернулся.

Впервые Элиас увидел его глаза.

Или то, что было вместо них.

В глазницах плавали линзы. Те самые, что он оставлял в телах жертв. Маленькие стеклянные полусферы, вращающиеся, как планеты, с насечками, которые теперь пульсировали собственным светом. И через них смотрело нечто. Не человек. Не зверь. Смотрящий.

– Ты видишь, – сказал мужчина. Его голос был гармоникой, двойным, тройным эхом. – Хорошо. Это хорошо.

Он достал из портфеля осколок зеркала. Тот, что упал со сцены. И бросил его Элиасу.

Не как оружие. Как подарок.

Элиас поймал его рефлекторно. Левая рука сомкнулась вокруг острого края. И тут же разжалась – от боли, резкой, как удар тока.

Кровь хлынула. Ярко-красная, алая, нормальная.

Но когда капля крови коснулась поверхности осколка зеркала, мир перевернулся.

Звук был как вздох гиганта. Воздух сгустился, стал твёрдым, как гель. И Элиас увидел сквозь зеркало.