Евгений Фюжен – Нектар Времени (страница 5)
Она поняла, что «выдохшиеся» – тени – уже считают архив своей территорией. Они крались тут каждую ночь, высасывая последние крохи времени из самых старых, забытых папок. Фома говорил, что они – опустошенные жертвы Хронофагов, превращенные в подобие живых сифонов, вечно голодных и уже не помнящих, кто они. Они боялись огня и резкого звука, но страх этот был тупой, животный – они отступали, но возвращались снова, как тараканы.
А потом в ее почтовом ящике появилось первое письмо. Конверт из плотной, кремовой бумаги, без марки, с изящным, каллиграфическим написанием ее имени. Внутри – лист такого же качества и одна фраза, выведенная черными, чуть блестящими чернилами:
«Созерцание Прекрасного не должно быть мучительным. Предлагаю беседу. Завтра, 16:00, кафе «У Тик-Така». Л.»
Ни угроз, ни требований. Вежливое, почти светское приглашение. И от этого – еще страшнее. Вера скомкала письмо, потом разгладила его, спрятала в карман. Она рассказала о нем Фоме.
– Гильдия, – проворчал старик, разбирая будильник. – Вежливые вампиры. Они не станут хватать в темном переулке. Они будут пить чай, любоваться антиквариатом и попутно выпивать твою душу по глоточку. Пойдешь?
– Нет, – резко сказала Вера.
– Надо, – неожиданно возразил он. – Надо посмотреть врагу в лицо. Узнать, чего он хочет на самом деле. Только не одна. Возьми свисток. И это. – Он сунул ей в руки маленький карманный фонарик, старый, советский, тяжелый, как камень. – В него впаяна кварцевая линза. Обычный свет для них – как сквозняк. А этот, преломленный, – как нож. Не ослепляй людей. Целься в глаза, если что.
На следующий день в 15:55 Вера стояла у витрины кафе «У Тик-Така». Это было странное место, стилизованное под старину: на полках стояли десятки часов, все они тикали, но не в унисон, создавая нервную, разноголосую какофонию. Воздух пах кофе и воском для дерева. В глубине зала, за столиком у стены, сидел Лаврентий. Он читал книгу в темном переплете – не ту, что подарил, другую. Увидев Веру, он не помахал, не улыбнулся. Просто закрыл книгу и отодвинул от себя, дав понять, что все его внимание теперь принадлежит ей.
Она подошла, чувствуя, как свисток и фонарик жгут карман пальто.
– Вера Аркадьевна. Благодарю, что пришли. Прошу, садитесь.
Его голос был таким же вязким и спокойным, как в архиве. Он заказал для нее эспрессо, для себя – черный чай в высоком стакане. Наблюдал, как она смотрит на часы.
– Нервирует, не правда ли? Этот хаос звуков. Для меня же это – симфония. Каждый тик – это чье-то упущенное мгновение. Собранное, каталогизированное и поставленное на службу вечности.
– Какая служба? – спросила Вера, не притрагиваясь к кофе.
– Сохранение. Понимание. Вы же видите, во что превращается мир. Он становится быстрым, плоским, поверхностным. Люди разменивают свои мгновения на суету. Они не ценят тишину. Не ценят паузу. – Он сделал маленький глоток чая. – Ваша дочь… Алиса, кажется? Она – воплощенная пауза. Живой родник тишины. То, что мы, коллекционеры, ищем всю жизнь.
– Она не экспонат, – холодно сказала Вера.
– О, я и не рассматриваю ее как вещь! – он поднял руку в изящном жесте. – Она – феномен. Уникальное произведение искусства, созданное природой. И, как любое произведение искусства, она требует… соответствующего обращения. Защиты от внешнего мира. Который, уверяю вас, гораздо грубее и опаснее, чем я.
Он выдержал паузу, давая словам просочиться.
– Я видел, что к вам уже наведывались «выдохшиеся». Примитивные твари. Они не оценят ее дара. Они просто сожрут, как свиньи трюфель. Я же предлагаю альянс. Защиту. В обмен на возможность… изучать. С согласия Алисы, разумеется. Под моим руководством она научится контролировать свой дар. Превратит его из болезни в силу.
– У нее уже есть учитель, – буркнула Вера.
Лаврентий медленно улыбнулся. Это была улыбка человека, слышащего детский лепет.
– Фома? Да, он знает кое-какие старые трюки. Как заклепать протекающую бочку. Но он научит ее только закрываться. Прятаться. Я же научу ее творить. Ее «сырое время» – это не просто энергия. Это материал. Из него можно создавать моменты такой чистоты и intensity, что они переживут века. Представьте: капля времени, рожденная Алисой, запечатанная в кристалле… Это будет шедевр.
В его глазах вспыхнул настоящий, жадный огонь. Не голод падальщика, а страсть фанатика.
– А что будет с Алисой? – тихо спросила Вера. – Когда вы «запечатаете» ее шедевр?
– Она устанет, конечно. Как художник после долгой работы. Но я обеспечу ей покой, лучшие условия. Она будет жить в безопасности, в месте, где время… течет бережно.
– В стеклянной колбе, – прошептала Вера, вспоминая слова Фомы.
Лаврентий наклонил голову, как бы признавая точность метафоры.
– Колба может быть очень комфортабельной. И прочной. За ее пределами бушует хаос, грязь и пошлость быстрого времени. Разве это – достойная среда для такого существа, как она?
Вера встала. Ее ноги были ватными, но она держалась прямо.
– Она не согласится.
– А вы спросили ее? – мягко поинтересовался Лаврентий. – Или вы, как и Фома, решили, что знаете, что для нее лучше? Она взрослая женщина. Измученная, если я правильно понимаю, своим состоянием. Я предлагаю выход. Достойный выход. Подумайте. И передайте ей мое предложение. – Он вытащил из кармана жилетки не визитку, а маленький, плоский серебряный флакон, похожий на парфюмерный. – Это – образец. Капля времени, добытая из… одной старинной иконы. Мгновение молитвы XIII века. Дайте ей это. Пусть почувствует разницу между грубым ремеслом и высоким искусством. Между тем, что добывают, и тем, что рождается.
Он положил флакон на стол и отодвинулся, давая ей уйти.
Вера взяла флакон. Он был холодным. Она повернулась и пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. У самой двери ее взгляд упал на огромные напольные часы в углу. Их маятник замер на середине хода, застыв. И тиканье во всем зале смолкло на одну, растянутую секунду. Лаврентий давал ей понять, кто здесь хозяин времени.
На улице ее обдало холодным ветром. Она судорожно сжала флакон в кулаке. Образец. Искушение. Он играл не на страхе, а на жажде понимания, на усталости от собственной «инаковости». Это было в тысячу раз опаснее.
Когда она вернулась домой, Алиса была на кухне. Она держала в руках стальное зеркальце, и ее лицо было мокрым от слез и пота.
– Мама, – сказала она хрипло. – Я сегодня… я почти поймала поток. Он был похож на теплую реку. И такой красивый… Но я испугалась. И выпустила.
Вера подошла, обняла ее за плечи. Чувствовала, как та дрожит от напряжения и восторга.
– Смотри, что он дал, – прошептала Вера и открыла ладонь с серебряным флаконом.
Алиса взяла его, осторожно открутила крошечную пробку. Ничего не вылилось. Но по комнате разлился запах – не запах даже, а ощущение: холодного камня древнего храма, воска свечей, бесконечного, смиренного повторения молитвы. Это было время, да, но время, превращенное в идею, в реликвию. Оно было совершенным. И абсолютно мертвым.
Алиса фыркнула, как от неприятного лекарства, и быстро закрыла флакон.
– Брр. Как будто съела позолоченную конфету с пеплом внутри. Это… это то, что он хочет сделать из меня?
– Да, – сказала Вера. – Шедевр.
Алиса поставила флакон на стол, как что-то гадкое. Потом взяла свое простое, матовое зеркальце, которое Фома дал ей. Оно было с царапинами и неровностями.
– Нет, – твердо сказала она. – Я не хочу быть шедевром в колбе. Я хочу научиться быть… рекой. Своей собственной.
В ту ночь Вера долго не могла уснуть. Она лежала и слушала тишину квартиры, которая теперь была наполнена новыми звуками: сдержанным дыханием дочери, бормотащей во сне какие-то слова, тихим, едва слышным гулом, который, казалось, исходил от флакона Лаврентия, спрятанного в дальнем ящике. И где-то за окном, в темноте, ей чудилось синкопированное, голодное тиканье. Не симфония. А зуботычина времени, которое пришло пообедать.
Глава 6. Первая кровь
Прогресс Алисы был мучительным и неравномерным. Дни напоминали приливы и отливы: сегодня она могла на два часа «закупориться», сидя с зеркальцем, и после этого чувствовала лишь легкую слабость, похожую на ту, что бывает после хорошей медитации. На следующий день та же попытка оборачивалась приступом мигрени такой силы, что она лежала в темноте, сжимая виски, и по углам комнаты начинали собираться странные, не отбрасывающие теней сгустки темноты – будто сама пустота тянулась на ее боль, как на пищу. Фома, проверяя ее, хмурился и говорил: «То густо, то пусто. Дисциплина, девонька! Дисциплина – это не когда можешь. Это когда не можешь, но все равно делаешь».
Вера тем временем превратила свою жизнь в систему укрепленных рубежей. Она купила плотные шторы блэкаут, которые не пропускали ни луча света. Повесила на дверь дополнительную цепочку и поставила под рукой банку с шариками для пинг-понга (резкий, хаотичный звук их падения, по словам Фомы, должен был отпугнуть «выдохшихся»). Флакон Лаврентия она завернула в несколько слоев фольги и засунула в старую жестяную коробку из-под чая – его холодное, мертвенное присутствие резало ей слух, как тонкий, высокий звук.
Но главной крепостью оставался архив. И именно он пал первым.
Это случилось в субботу, под вечер. Фома ушел к зубному, Алиса осталась дома, отрабатывая новый прием с кварцевым кристаллом – училась направлять слабый поток не внутрь, а в камень, создавая временное хранилище. Вера задержалась, чтобы доделать опись нового поступления – пачки писем с фронта, которые нашли при сносе старого дома.