Евгений Фюжен – Нектар Времени (страница 4)

– Мы поговорим с Фомой, – решительно сказала Вера. – Сторожем. Он что-то знает. Я в этом уверена.

Фома жил в крошечной сторожке при архиве, в старой пристройке, которая когда-то была каретным сараем. Привести туда Алису днем было нельзя – Вера боялась, что за ними следят. Поэтому они выждали до глубокой ночи. Город затих, укутавшись в ноябрьский туман, который жадно поглощал свет фонарей, превращая улицы в молочные реки. Они шли, не разговаривая, и Вера все время оглядывалась, ей чудились плавные движения в белесой пелене за их спинами.

Фома открыл не сразу. Сначала в темном окошке сторожки мелькнул желтый глазок, потом послышались щелчки множества замков. Дверь отворилась на цепочке, и в щели показалось обветренное, бородатое лицо старика с неожиданно острыми, птичьими глазами.

– Аркадьевна? – прохрипел он. – С дочкой? Ночью? Батюшки…

– Пусти, Фома. Важно.

Тот что-то пробормотал, но цепочку снял. Внутри пахло махоркой, металлом, олифой и чем-то пряным – сушеными травами. Сторожка была одной комнатой, заваленной хламом: груды старых газет, коробки с радиодеталями, разобранные часы всех размеров и эпох на единственном столе, под которым стояла жестяная печурка. На стене висели десятки циферблатов без стрелок, как слепые глаза.

Фома, прихрамывая, пододвинул им два табурета, сам уселся на кровать с просевшей панцирной сеткой.

– Ну? Жарь, что стряслось. Не для чаепития же приперлись.

Вера снова начала свой рассказ. Теперь он звучал более связно и страшно. Она говорила о Лаврентии и его подарке-лакмусе. О тени, высасывающей свет из книги. Фома слушал, не перебивая, чистя металлической щеточкой крошечную шестеренку. Его лицо было непроницаемо.

Когда Вера закончила, он долго молчал. Потом сплюнул в тряпку на полу.

– Отравилась, значит. Наконец-то.

– Что? – не поняла Вера.

– Пылью времени. Сыпется она тут с полок, оседает в легких. Многие сходят с ума. Многие просто дохнут от тоски. А ты – заразилась. Увидела.

– Я не сходила с ума, – холодно сказала Вера. – Я хочу понять. Чтобы защитить дочь.

Фома впервые пристально посмотрел на Алису. Не как на человека, а как на сложный механизм. Его взгляд скользнул по ее бледным рукам, задержался на впадинах у ключиц, заглянул в глаза.

– А ты, девонька, и есть источник заразы. Чистый родник в болоте. Редко такое. Очень редко.

– Что со мной? – спросила Алиса, и ее голос дрогнул.

– Ты не больна. Ты – генератор. Родишь время. Сырое, настоящее. Не то, что оседает на старых книжках – выдохшееся, сплющенное, обгрызенное воспоминаниями. Ты рождаешь его, когда выключаешься. Когда в голове тишина. Оно у тебя сочится, как… ну, как барометр падает перед бурей. Только наоборот.

Он помолчал, вставил шестеренку в маленькие тиски.

– И оно пахнет для них, как парное мясо для волка. Только волки эти – падальщики. Хронофаги. Жрут чужое, потому что своего износили. А твое – для них как эликсир. Молодость. Сила. Прозрение. – Он с силой закрутил винт тисков, шестеренка хрустнула. – Им нужен не просто глоток. Им нужен ты. Вечный родник. Они тебя скушают, девонька. Медленно. С наслаждением. Оставив от тебя пустую шкурку, которая еще лет сто будет тикать, как сломанные часы.

В комнате стало тихо. Жутко тихо. Даже печурка не потрескивала.

– Как остановить? – выдохнула Вера.

Фома усмехнулся, обнажив желтые зубы.

– Не остановить. Можно спрятать. Заглушить. Или… научиться управлять.

– Управлять?

– Это тебе не макраме. – Он отложил щипцы, поднялся и подошел к груде хлама в углу. Отодвинул коробку, достал небольшой деревянный ящик, окованный тусклой медью. Поставил на стол перед Алисой. – Посмотри.

Алиса осторожно открыла крышку. Внутри, на черном бархате, лежали не часы. Лежали предметы: кристалл кварца, тускло поблескивающий изнутри; стальное зеркальце размером с ладонь, покрытое патиной; маленький свисток из темного дерева; и несколько стеклянных пузырьков с восковыми пробками, пустых.

– Инструменты, – сказал Фома. – Не для извлечения. Для запечатывания. Чтобы твое время не сочилось просто так. Чтобы ты могла его… собирать. И тратить сознательно. Или не тратить вообще.

– Как? – с надеждой спросила Алиса.

– Болью, – безжалостно ответил старик. – Концентрацией. Дисциплиной, которая тебе и не снилась. Это как научиться не дышать. Или дышать раз в час. Тебя будут преследовать голод, головокружение, ощущение, что ты задыхаешься в вакууме. А если сорвешься – выбросишь столько, что на тебя сбегутся все твари с окрестностей, как акулы на кровь.

Вера смотрела на дочь. Та сжимала и разжимала пальцы, глядя на инструменты.

– А если… если я не научусь?

– Тогда тебе надо бежать. Очень далеко. Менять имя, лицо, запах. И никогда, слышишь, никогда не позволять себе настоящего покоя. Всегда шуметь в голове. Считать овец. Петть песни. Держать мозг в белом шуме. Это убьет тебя медленно, но верно. Но это даст тебе несколько лет. – Фома тяжело вздохнул. – Или третий вариант.

– Какой? – спросила Вера.

– Отдать ее им. Лаврентию. Он из гильдии. Не самый плохой, как эти выдохшиеся тени. Он коллекционер. Он, возможно, будет беречь ее как экспонат. Будет по капле выпаивать, растягивая удовольствие на века. Она будет жить. В стеклянной колбе. Как бабочка.

Алиса резко встала, задев табурет. Он с грохотом упал.

– Нет! – вырвалось у нее. – Ни то, ни другое, ни третье. Я хочу… хочу понять, что я. Научите меня.

Фома и Вера смотрели на нее. В ее глазах, всегда усталых, горел новый огонь – отчаянный, яростный.

– Мама, – сказала Алиса, поворачиваясь к Вере. – Я столько лет чувствовала себя сломанной. Болезненной. А это… это сила. Пусть страшная. Но моя. Я хочу ей владеть.

Вера почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. Гордость. И безумный страх. Она кивнула.

– Хорошо. Учись.

Фома внимательно посмотрел на них обеих, потом кивнул, будто заключил негласную сделку.

– Ладно. Начнем с малого. С зеркальца. Оно не для красоты. Оно – щит. – Он взял стальное зеркало, провел по нему пальцем, оставляя матовую полосу. – Твое время льется через глаза и кожу. Зеркало учит отзеркаливать. Возвращать поток внутрь. Это будет больно. Как задержать чихание всем телом.

Он протянул зеркало Алисе. Та взяла его. Оно было ледяным.

– А как быть с ними? С теми, кто уже пришел? – спросила Вера.

– Пока она учится – прятать. И наблюдать. Лаврентий сделает следующий шаг. Он не станет лезть в дом. Он аристократ. Он предложит сделку. Красивую. И смертельную. А тени… тени боятся огня. Обычного огня. И громких, резких звуков. Хаос для них – яд. Так что спички носи с собой, Аркадьевна. И свисток. – Он кивнул на ящик.

Вера взяла свисток. Он был теплым, как живое дерево.

Они вышли из сторожки под утро, когда туман начал сереть. Фома стоял в дверях, темный силуэт.

– И, Аркадьевна! – крикнул он ей вдогонку. – Книгу, что он подарил… не выбрасывай. Она – маяк. Но и ловушка. Может, пригодится.

По дороге домой Алиса крепко сжимала в кармане зеркальце. Вера чувствовала свисток на своей груди, под одеждой. Они молчали. Но это было другое молчание – не беспомощное, а сосредоточенное. Тишина перед боем, а не перед капитуляцией.

Дома, на крыльце своего подъезда, Вера наступила на что-то хрусткое. Она отпрянула, осветила фонариком телефона. На сером бетоне лежали раздавленные песочные часы. Крошечные, карманные. Стекло было разбито, и тонкая струйка черного песка вытекла и застыла, образуя на асфальте странный, изломанный узор, похожий на вопросительный знак.

Это было не предупреждение. Это была визитная карточка.

Вера подняла голову и посмотрела на окна своей квартиры на четвертом этаже. Они были темными. Но ей показалось, что на секунду в стекле отразилось не ее лицо, а чье-то другое – бледное, внимательное, с глазами цвета старого чая.

Глава 5. Эхо голода

Уроки Фомы были похожи на пытки древних аскетов. Первое задание казалось простым: сидеть с зеркальцем в руках, глядя на свое отражение, и пытаться «ощутить кожей течение». Алиса сидела в центре комнаты, на полу, зажмурив глаза, как велел старик. Минут через пять она начинала дрожать. Еще через десять – по ее вискам струился холодный пот, а дыхание сбивалось, будто она поднималась в гору.

– Ничего не чувствую, – сквозь зубы говорила она, – только тошноту.

– Это и есть оно, – хрипел Фома, наблюдая с порога, будто врач у постели тяжелого больного. – Твое время пытается вырваться, как пар из котла. А ты закручиваешь вентиль. Телу это не нравится.

Вера наблюдала, сжимая руки, чувствуя свою полную бесполезность. Она могла только быть рядом, варить крепкий чай и молча молиться – не богу, а тому самому порядку вещей, в который больше не верила.

После третьего дня упражнений Алиса заснула за столом, и ее сон был другим. Не спокойным и глубоким, а тревожным, поверхностным. И все же, когда она проснулась, Вера увидела на столе рядом с ее головой крошечную, почти невидимую каплю росы. Но не воды. Субстанция была гуще, переливалась перламутром и, коснувшись дерева, не растекалась, а словно впиталась в него, оставив после себя слабый, теплый блеск. Это был первый осознанный, но неконтролируемый «улов». Фома, увидев это, только крякнул: «Малька поймала. А кита выпустила. Продолжай».

Параллельно с уроками Вера вела свою войну – тихую и наблюдательную. Она вернулась в архив, но теперь каждый скрип, каждый шорох заставлял ее вздрагивать. Подаренная Лаврентием книга лежала на своем месте, темная и безмолвная. Она стала ее индикатором: если на нее ложился луч солнца и он не отражался, а словно проваливался внутрь – значит, в зале что-то есть. Несколько раз Вера замечала, как пыль на полках рядом с той книгой начинала медленно кружиться, образуя мелкие вихри, хотя сквозняка не было. Она зажигала спичку и подносила к вихрю. Пыль опадала, а в воздухе на секунду возникал сладковато-гнилой запах, быстро вытесняемый едкой серой.