Евгений Филенко – Поиск-90: Приключения. Фантастика (страница 11)

Пискунов, стоявший ближе всех, резко схватил Мигалеву за руку и мгновенно вытащил ее на улицу.

— Где Сивый? — тихо, почти шепотом спросил я. Мигалева все еще не могла прийти в себя от неожиданности и только рукой показывала в черную пустоту ворот.

Я кинулся во двор, на ходу доставая фонарик. Собака кубарем бросилась в мою сторону, заливаясь злобным лаем. Ханов, следуя за мной по пятам, скинул с себя пальто и рывком бросил его на пса. Собака рычала, но не могла освободиться из сильных рук Ханова. Схватив замотанную в пальто собаку, тот затолкнул ее в конуру и захлопнул дверцу.

Какая-то тень метнулась за моей спиной в сторону ворот, ведущих в огород. Почти мгновенно они распахнулись, и в проеме, освещенном луной, я увидел мужскую фигуру. Она сейчас же исчезла, и одновременно раздался ружейный выстрел. Кто-то вскрикнул.

— Сивый! — крикнул я на ходу Ханову и бросился к воротам.

Раздался пистолетный выстрел. Потом еще…

Выскочив в огород, я увидел стоявшего возле сарая участкового Анохина. Он держал пистолет, а левой свободной рукой поддерживал молоденького инспектора уголовного розыска.

— Где он?..

— В бане, — мотнул головой Анохин.

Инспектор скрипел зубами.

— Что с ним? — подбежал к нам Пискунов.

— В руку он меня зацепил, — сквозь стиснутые зубы сказал инспектор. По его ладони стекали крупные струйки черной при лунном свете крови и капали в снег.

— В машину и в больницу! — приказал Пискунов.

Мы стояли за сараем и были в полной безопасности. Но так бездействовать было нельзя. Необходимо что-то предпринимать, а для этого следует занять исходные позиции. Мы знали, что в глубине огорода, у самой межи, находился Патрушев с напарником. Туда путь Епифанову мы отрезали. Вырваться он не мог. Да Епифанов и сам, очевидно, понимал всю безвыходность своего положения.

Я медленно вышел из-за сарая и сейчас же скорее почувствовал, чем увидел, как в двери предбанника блеснул освещенный луной ствол ружья. Сделав два быстрых шага, я бросился на землю между сугробом и стеной двора. Одновременно грохнули два выстрела дуплетом. Снег брызнул в глаза. Дробь россыпью ударила по металлическим листам голой от снега крыши.

«Пронесло… — облегченно вздохнул я и тут же подумал о Ханове и Пискунове. — Что же они медлят? Пока Сивый перезаряжает-ружье…».

Но они уже были рядом.

— Кажись, целы… — усмехнулся Ханов. — Что будем делать?

Когда стреляют из дробового ружья — это всегда опасно, если расстояние небольшое, вот как сейчас — тридцать пять-сорок метров. Дробь уже рассеялась и потеряла кучность, но убойная сила еще высока. Тут одной дробины хватит с лихвой. И тогда все… А сколько их в патроне…

— Слушай, — повернулся я к Ханову. — Слетай к Мигалевой. Узнай, сколько у него патронов.

Ханов молча перевернулся на живот и пополз к воротам. Вскоре он встал в полный рост и исчез во дворе.

Вернулся он тем же способом.

— Она говорит, что полный патронташ. И еще в карманах…

— Если полный, то двадцать четыре, — подвел итог Пискунов. — Плюс карманы…

— Так он сутки может оборону держать, — невесело заметил Ханов.

— Сутки мы ждать не можем.

— Тогда давайте шевелить мозгой, — торопил Ханов.

Но торопиться было нельзя. По горькому опыту подобных случаев я это знал.

— Может, предложить ему почетную сдачу? — спросил Пискунов.

— Это как? — не совсем понял Ханов. — Почетную?..

— Прекратить сопротивление, — пояснил Пискунов.

— Предложение не лишено смысла, — согласился я. — Можно попробовать…

Ханов лег на спину и, набрав полные легкие воздуха, крикнул:

— Епифанов, мы предлагаем вам прекратить сопротивление!

Он не успел договорить. Из бани блеснули две вспышки и грянуло два выстрела. Дробь с визгом прошла над нами.

— Договорились… — усмехнулся Пискунов.

— В одной из стен бани, как раз напротив входа, имеется отдушина для выпуска излишков пара, — вспомнил Ханов. — Надо, чтобы Патрушев…

— А вон он. Уже там, — сказал Пискунов. — Рукой машет… Разбирают изгородь… Взяли жердь… — комментировал Пискунов. — Засовывают в отдушину… Молодцы. Они дают понять Епифанову, что в бане ему делать нечего. Если сунется, сразу попадет под обстрел.

— Епифанов! — донесся до нас приглушенный голос Патрушева. Очевидно, он кричал в отдушину. — Вы окружены! В ваших интересах прекратить сопротивление!

Наступила тишина. Мы прислушивались. Сивый зло выругался. Упало и покатилось ведро.

— В вашем распоряжении тридцать секунд! — крикнул Ханов.

И снова тишина. Ханов, включив подсветку, глядел на табло электронных часов.

— Все! — наконец крикнул он.

— Больно быстро у вас время тикает! — огрызнулся из предбанника Епифанов.

— Персонально для вас, уважаемый Митрофан Игнатьевич! — крикнул весело Ханов. — Дополнительно пятнадцать секунд! — Он вытянул руку с часами и стал громко считать: — Двадцать один… двадцать два… Время тикает… Двадцать четыре…

Мы прислушивались.

— …двадцать четыре… — кричит Ханов, доставая из кармана пистолет — И… тридцать… — Он громко щелкнул затвором, досылая патрон в патронник.

Словно эхо, в морозной тишине ночи, вслед за щелчком хановского пистолета, раздалось характерное клацанье автоматного затвора. Это уже Патрушев.

— Уговорили! — крикнул из предбанника Епифанов. — Аргументы убеждают…

— Выбросьте ружье и выходите, — сказал Пискунов. — И без шуток!

Дверь предбанника медленно отворилась. Ружье упало в сугроб. Через мгновение показался и сам Епифанов. К нему тут же подбежали Патрушев и находившийся с ним инспектор уголовного розыска. Подошли и мы. Сняли с Епифанова патронташ, выгребли из карманов патроны.

— Давайте в дом. Будем начинать обыск, — поторопил я. — И так провозились…

Дом Мигалевой состоял из четырех комнат и кухни. Это были добротные, но как-то уж очень скромно, словно бы наспех, ненадолго, обставленные хоромы. Стены большой комнаты сплошь увешаны иконами. В углу, под образами, горела лампада. Пахло ладаном, расплавленным воском и еще чем-то, вызывавшим неосознанную тревогу. Странный дом.

Мигалева стояла возле жарко натопленной русской печи, прислонившись к ней спиной и сложив на груди руки. Взгляд ее, тяжелый и злой, выражал растерянность и смятение. Резко подняв глаза, она мельком взглянула на вошедшего Епифанова, и лицо ее стало бледным, губы плотно сжались в полоску, едва различимую на лице.

Голова Мигалевой была покрыта черным платком с черной же бахромой, который свисал с ее худых и острых плеч чуть ли не до самого пола.

За столом сидел незнакомый мне мужчина пожилого возраста с почти лысой головой.

Заметив нас, он встал.

— А, Григорий Иванович, — обратился он к Пискунову. — Все закончилось успешно?

— Почти, — кивнул Пискунов. — Вот только Скрябин…

— Да, я знаю, — ответил мужчина. — Но у него ничего страшного. Так, царапина. Дробью слегка задело. Я узнавал в больнице.

— Знакомьтесь, — Пискунов повернулся в нашу сторону. — Прокурор района Ивашов Николай Игнатьевич.

— Очень приятно, — протянул нам по очереди руку Ивашов. И, глянув на свои карманные часы, добавил: — Давайте начинать обыск. Время, правда, позднее, но, учитывая серьезность дела, я разрешаю вам провести обыск ночью. Товарищ Пискунов, предъявите Мигалевой и Епифанову постановление.

Пискунов раскрыл папку и, достав оттуда два листа бумаги, протянул один из них Епифанову. Это, к нашему удивлению, оказалась санкция на его арест. Очевидно, прямо здесь, в доме Мигалевой, Ивашов изменил свое первоначальное решение о предварительном задержании Епифанова.

Взяв дрожащими руками бумагу, близоруко щурясь и шевеля губами, Епифанов стал читать постановление. По мере чтения лицо его становилось пунцовым, на скулах запрыгали желваки. Он с трудом переводил дыхание, делая судорожные движения всем своим нескладным телом. Но испуга в нем не было.

— Я это… не подпишу, — твердо сказал Епифанов и вернул бумагу Пискунову.