Евгений Федоров – Каменный пояс. Демидовы. Наследники (страница 47)
Но тут же из глубины души поднялось сомнение. Разве не он, Демидов, кинул Сеньку в потайной подвал? Разве не он приковал Сеньку к чугунному столбу, а что было?
Лукавый голос нашептывал Никите: «А ежели и не сбег Сенька, то не все ли равно? Вон сколько Сенек! Может, сейчас на умете среди этого беглого народа не один Сенька Сокол укрывается».
– Ох, горе! – тихо вздохнул Никита.
Всю ночь гремела гроза. Демидов не спал: досаждали тревожные думы.
Еще затемно он тихо слез с полатей и уехал с умета.
В июне на знакомой дороге Демидов издали заметил дымки завода и облегченно вздохнул. Навстречу хозяину в гору поднимался обоз: везли невьянское литье к Чусовой. Впереди обоза ехал сам Акинфий. Завидев батю, сынок соскочил с коня и подошел к возку:
– Батюшка…
Демидов сидел как коршун. Блеснув глазами, батька вместо приветствия крикнул:
– Ну, как завод? Идет?
– Идет! – Акинфий поклонился отцу.
Никита поторопил сына:
– Езжай, езжай, чего стал? Царь-то пушки давненько поджидает.
Скрипя под тяжелой кладью, мимо проплыл бесконечный обоз. Подводчики, завидев хозяина, издали снимали шапки, угрюмо кланялись в пояс…
– То-то, – удовлетворенно вздыхал Никита, – победокурили, пора и честь знать. Эй, гони коней к заводу! – крикнул он ямщику.
Кони побежали резво; под дугой распевали веселые погремки-бубенцы.
Однако на душе Демидова было неспокойно.
«Побили, разогнали смутьянов, – горько думал он. – А на сердце отчего тревога?»
Из-за шихана вырастали заплоты и башни Невьянска…
Часть третья
Глава первая
Утихло башкирское волнение; на демидовских заводах снова закипела работа: дымили домны, стучали молоты. Демидов выплавлял сотни тысяч пудов знатного железа; поставлял в казну боевые припасы: пушки, ружья, ядра. Несказанно богатели Демидовы, входили в большую силу.
Настроил Демидов на волжских и камских берегах пристани и амбары для склада железа да на Москве завел торговые дворы.
Старел Никита Демидов, но ум и жадность крепли. Хитрил старик: никто толком не знал, сколько работного люда обретается на его заводах и откуда взялся этот народ. Ходили темные слухи, что среди них немало беглых и клейменых каторжников. Но кто это узнает: не так ли? Никто еще не подсчитал, сколько металла выплавлено Демидовым, сколько продано.
Жили Демидовы далеко, скупо и замкнуто. Вот и узнай тут!
Однако и до них дотянулись цепкие руки прибыльщиков. Постучалась к Демидовым беда…
Война со шведами продолжалась и требовала больших средств, а казна опустела. С недавней поры царь Петр Алексеевич учредил по всем краям и уездам «око государево» – прибыльщиков. Должны были они радеть о приумножении государственного состояния, тайно и явно разузнавать о кражах казны, утайках и злодеяниях казенных и вольных лиц, а равно не упускать прибыли от торговых и промышленных людей. Не было заводчикам печали, так прибавилось!
Демидов думал сердито: «У семи нянек дите без глазу».
И без прибыльщиков туго приходилось Демидову от крапивного семени да поборов. Горными делами ведал Рудный приказ, но на месте во все вмешивались воеводы. Каждый борзописец да приказный лез в глаза Демидову, докучал волокитством, ждал кормежки.
– Осподи! – сокрушался Никита. – Чистый разор! Как комарье и гнида, к телу льнут. Ох ты!
Заводчики платили в казну немалые сборы и пошлины. По сговору с царем при отдаче Невьянского завода взялся Демидов сдавать в доход казны десятую часть чугуна и железа. Кроме этого, платили Демидовы таможенные пошлины, перекупные, весовые, мостовщину, причальные и отчальные, а ныне еще прибыльщики завелись, вынюхивают, чем оплошал заводчик, да норовят в денежную кису ему залезть.
– Ох, беда! – вздыхал с сокрушением Никита.
В злую осеннюю непогодь добирался он до Москвы. От студеных надоедливых ветров и беспрестанной мокроты ныли натруженные кости. Сидел Никита в телеге на ворохе соломы, укрыв ноги полостью. Крепко сжав челюсти, он утомленно глядел на проселок. Дорога шла ухабистая, заплыла грязью, колеса по ступицу уходили в топь; кони с трудом вытаскивали копыта из вязкой глины. Часто лопались постромки; ямщик нехотя слезал в грязь и, чертыхаясь, ладил ремни; от потных, усталых коней валил пар.
Не доезжая полсотни верст до Москвы, на околице одного сельца старое колесо застряло в колдобине, не выдержало и обломилось. Демидова легонько знобило, посинели губы; он, проклиная злую непогодь, слез с телеги.
Держась за изгородь, Никита старался обойти стороной непролазную грязь. Сельские избенки низко сгорбились; серыми и бесприютными казались они под осенними тучами. У кузницы лежала перевернутая и заляпанная грязью двуколка; кузнец и ямщик топтались по грязи, разглядывая сломанную ось.
Демидов вошел в ямскую избу. Направо, в огромной черной пасти печи, пылало яркое пламя; костлявая стряпуха с испитым лицом гремела ухватами. Прямо за широким столом сидели бородатые широкоплечие ямщики, ели кашу. Над мисками дымился пар; в горнице пахло дегтем, капустой и острым потом. Мордастый меднобородый ямской староста, облапив жбан, пил из него кислый квас.
– Хлеб да соль! – поклонился Никита, огладил мокрую бороду и скинул шапку.
Черномазый румяный ямщик приветливо кивнул Демидову:
– Садись с нами, проезжий!
– Спасибо на том, – сдержанно отозвался Демидов. – Мне коняг надо.
Староста оставил жбан, крякнул, утер руками рыжую бороду.
– Надулся-таки! – сказал он. – Ты, милай, не стесняйся! Мы заезжие – купецкие товары везем.
– Где хозяин яма?
– На полатях отлеживается, старый! Кони ямские в разгоне, да и погодка-то.
Ямщики дружно работали деревянными ложками, чавкали. Делать нечего; Демидов сбросил дорожный кафтан, попросил стряпуху:
– Посуши, хозяюшка…
Он присел, пригляделся к народу. Ямщики были на подбор крепкие люди.
Стряпуха подала запеченную рыбу. У старосты от сытости сонно слипались глаза, но от рыбы не отступился. За ним потянулись ямщики; они брали ее руками, жирные пальцы обсасывали.
От печки шло тепло. Демидов подставил спину.
– Колесо стерял, вот какая грязища, – пожаловался он ямщикам.
Бородатый ямщик отложил ложку в сторону, разворошил бороду:
– Ох, борода-бородушка, тридцать рублев в год за тебя плачу в царскую казну.
– А ты сничтожь ее, – ухмыльнулся Демидов, – легче будет.
Ямщик угрюмо поглядел на черную бороду Никиты, рассердился:
– Я-то тридцать рублев плачу, а борода помене твоей. Где тут толк, братцы, все бороды в одной цене ходят. – Ямщик положил руку на стол и стал загибать пальцы. – Сам суди: рази все едино? Скажем, есть борода клином, а то лопатой, а вот бородка козлиная, а то борода мочальная; все-то по тридцати рублев ходят. Я вот с тебя, купец-молодец, и все сто целковых сгреб бы…
Демидов прибеднился:
– Кабы я в купцы вышел, все бы два сот отвалил, а то приказчик, да самый маленький.
– По наряду как бы и приказчик, – крутнул головой ямщик, – а по роже купцу быть…
Никита не откликнулся: закинув за плечи руку, он почесал пригретую спину.
Староста утер рукавом жирные губы:
– А что я вам, братцы, расскажу, что наделал Александра Данилыч Меншиков с воронежскими купцами. Ох и что было!..
Ямщики, дожевывая пищу, насторожили уши. Стряпуха развесила мокрый кафтан Демидова перед печью; от кафтана поднимался пар. Староста, выждав, пока возросло нетерпение, начал рассказ:
– Красное яичко ко Христову дню преподнес ловкий Александра Данилыч батюшке-царю Петру Ляксеичу. На Святой неделе наехал на Воронеж царь, а Меншиков надумал: «Дай угожу, да отменно, его царской милости». Вот!
Ямщик перевел дух, помолчал; на него зыкнули:
– Не тяни, начал байку, досказывай!
– Вишь, братцы, созвал Александра Данилыч всех портных в Воронеже да наказал им сшить новое платье и все такое, даже рубашки, по-иноземщине. Мы стояли тогда обозом: решили на Святой-то хоть дён двое выстоять. Подошла Страстная суббота, и вот перед самой заутреней кличет Меншиков всех именитых воронежских купцов да и говорит им: «А что, господа купцы, каково живете-поживаете да плутуете? Вот неправдами беду на себя и накликали. Примчался ко мне гонец с именным указом его царского величества от Петра Ляксеича, и наказ тот строг, и выбирайте сами, что вам выгодней да сподручнее…»