Евгений Федоров – Каменный пояс. Демидовы. Наследники (страница 46)
– К весне всех воров перевешать… Надоть мне пробиться на Каменный Пояс да весной по Каме царю пушки сплавить. Отсрочке тут не быть! Ежели мешкать будем, царь не порадует…
Воевода и сам об этом знал и потому послал нарочного в Сергиевск-городище. Просил воевода тамошнего станичного атамана Невежина идти на Билярск, обложенный возмущенными башкирами. Вскоре стало известно, что атаман Невежин собрал две сотни русских казаков да сотню чувашей и пошел на башкирских батырей.
В конце февраля пришли для воеводы радостные вести: отряд Осипа Бертенева напал на башкирские скопища на Арской дороге, разбил и рассеял их. Остатки возмущенных ватаг бежали под Уфу. В то же время атаман Невежин быстрым и внезапным ударом разгромил башкирских батырей под Билярском и освободил городок от осады.
Никита Демидов торопил воеводу доделать дело. Заводчик рвался под Уфу, а там – к заводам. По настоянию его 22 февраля воевода выступил с полками из Казани. По деревням, по которым проходили русские полки, башкиры и татары изъявляли покорность. Из возмутившихся толп перебегали повинные. Воевода повинившихся отпускал с миром. Добрую сотню верст прошли полки; башкирские скопища рассеивались как дым. Воевода объявил восставшим прощение.
В татарской деревеньке, окруженной русскими войсками, телохранители тархана Мамеда, видя конец восстанию, повязали сонных Султана и Сеньку, посадили на паршивых кобыленок и повезли на воеводскую стоянку. За пленными ехал тархан Мамед; под ним гарцевал Сенькин золотистый скакун. Скакун Султана рысил, приарканенный к тарханскому седлу. Тархан плевался и поносил своих недавних боевых товарищей:
– Султанка – собак, и русский Сенька – собак! Один скакун мне, другой – воеводе…
Сенька Сокол со связанными за спиной руками, в портках и в одной рубахе посажен был на кобылицу лицом к хвосту. Ехал он молча, в дырах рубахи синело застуженное тело. Башкир Султан рвал веревки, но они только глубже врезались в тело; он неистово ругал тархана…
В марте, в распутицу, по казанским садам на тополях и березах кричали прилетевшие грачи. Лед на Волге посинел, у берегов заливала вода; из оврагов низвергались шумливые ручьи. Вечерние зори за рекой стали сиреневыми, гасли поздно. Никита Демидов обладил пристань на Услоне, приготовил амбары и поджидал половодья. Воевода во главе полков возвратился в Казань. За воеводой на санях везли с рогатками на шеях скованных Султана да Сеньку.
– Ага, попался, Сокол, – обрадовался Демидов. – Стерял руку, а теперь плачь по башке.
Сокол, опустив на грудь голову, молчал.
Пленных при возвратившемся войске не было. Никита удивился:
– Неужто ты, воевода, всех перевешал?
– По домам распустил, опасно народишко ноне забижать.
– Эх, жалость-то какая! – сердито сказал Демидов. – Ты подумай только, сколь рабочих рук отпустил.
Воевода на это ничего не ответил.
Глава пятнадцатая
Невьянск все еще находился в осаде. Акинфий Демидов отсиживался за деревянными стенами. От бати не было слухов. Наступила затяжная уральская весна; надо было сплавлять по Чусовой воинские припасы, а по лесам углежоги – приписные крестьяне, – побросав работы, поразбежались по деревням.
Никита Демидов, не глядя на распутицу, добрался до Белебея, а дальше дорогу преградили незамиренные башкиры. Демидов томился в безделье.
По указу царя разрешено было собраться вольнице, которая за добычу прошла бы огнем и мечом непокорные места.
Стольник Иван Бахметьев выбыл в калмыцкие улусы, подкупил одного из водителей калмыков, тайшу Аюку, поднять их и идти на усмирение Башкирии. Узнав от перебежчиков, что уфимские башкирские батыри помышляют о соединении с казахами, Бахметьев с калмыцкой конницей немедля перешел реку Яик и устремился в неспокойные деревни.
Установилась весна, дороги подсохли, восставшие башкирские отряды укрывались в лесистых местах, среди гор и болот.
Калмыки настигали непокорных, рубили. Деревни пылали; за калмыцкой конницей гнали табуны пленных коней, стада захваченного скота; скрипели обозы с отобранным по деревням скарбом. Под Уфой Бахметьев взял в плен сына восставшего муллы Измаила.
Видя, что сопротивление бесполезно, сам мулла Измаил и батыри приехали с повинной к Бахметьеву и клялись утихомирить народ. Мулла со слезами на глазах целовал Коран и просил замирения…
Никита Демидов вслед за калмыцкой конницей торопился в Невьянск…
На сибирской дороге он заночевал в глухом умете[21]. В грязной избе на лавке и на полатях, а то просто на полу, отдыхало много народу. Бородатые люди недружелюбно поглядывали на Демидова. Стояла темная, беззвездная ночь. В горнице потрескивала лучина; перед ней сидел старик и ковырял лапоть. Два молодых мужика свесили с полатей лохматые головы, внимательно слушая деда. Раздавался храп усталых, измученных дальней дорогой людей. Заводчик покосился на спящих. «Осподи, Твоя воля, должно быть, все беглые да каторжные, – с опаской подумал он. – Ноне все заворуи разбеглись по дорогам…»
Никита скинул простой мужицкий армяк и полез на полати.
– Подвиньтесь, братцы, дайте местечко дорожному человеку.
– Да ты кто такой, цыган? – поднял лохматую голову мужик. – Отколь тебя черт несет?
Демидов поскреб плешь, пожаловался:
– Утекаю из-под Казани, а чего – сам знаешь…
Ночлежники потеснились, дали Никите место. Демидов покряхтел. «Эх бы в баньку!» – тоскливо подумал он и попробовал уснуть.
Старик говорил ровным голосом; заводчик невольно прислушался к его мерной речи.
– Есть таки молитовки, да известны они только удальцам одним…
Лохматый мужик откликнулся густым басом:
– Э, дед, нет такой молитовки. Не развернешь каменны стены!
Старик жарко перебил:
– Ой, мил друг, есть такой наговор-молитовка. Удалец-то наш, Сокол, таку молитовку знат. Ты чуешь?
– Чую…
Демидов закашлялся, повернулся на бок, навострил уши. Дед продолжал:
– На Нейве-реке свирепы и кровожадны Демиды-заводчики. Слышь-ка, сотни людей засекли до смерти. Одного и боялись Сеньку Сокола, помету за народ он вел[22], а поймать нельзя. Слово наговорное да заветное он имел. Раз, слышь-ко, его в лесу накрыли, заковали в железа да в каменный подвал кинули.
– И что же? – не утерпел Никита, поднял голову, глаза его сверкали.
– А то ж, наутро, слышь-ко, нашли в узилище кандалы да шапку, а решетка в окне выворочена.
– Их ты! – засиял мужик. – А молитовка при чем? Тут – сила!
Над избой ударил и раскатился гром; стены задрожали. Демидов сердито крикнул старику:
– Брешешь, дед; не могло этого быть!
– А ты, цыган, слушай да помалкивай. – Мужик присел на полатях; был он жилист и широкоплеч, лицо скуластое. – Говори дале, дед.
Бычий пузырь в окне позеленел: на дворе полыхнула молния; опять ударил и раскатился гром. По крыше зачастил дождь…
– Гроза! Ох, господи! – Старик перекрестился. – Ну, слушай дале. Сокол храбер и пригож, он молодую бабу у Демида уволок. Слюбились…
У Никиты заклокотало на сердце. Еле удержал себя.
– Ну и залютовал тут Демид, – продолжал дед, – не приведи бог, народу тыщи согнал, облаву на Сокола затеял. Две недели шарили по лесам да по горам, народишко изголодался, не спали ночей. Хозяин с лица спал, одичал. Волосье на голове повылезло, вроде как у тебя, цыган, а в бороде – побелело снегом.
– Ну и что ж? – не утерпев, спросил Демидов.
– А то: опять не нашли. На завод вернулись ни с чем, а там пожар: головешки да дымок. Вон как!
Никита сухо кашлянул и, сдерживая дрожь в голосе, сказал:
– Лих был молодец, да попал ноне.
Старик присвистнул, отложил лапоть:
– Их, мил друг, вспомнил-спохватился! Да Соколик-то наш убег!
– Не может того быть! – В горле Никиты пересохло.
– А ты погоди, не заскакивай, цыган, – перебил мужик. – Досказывай, дед.
Старик оправил лучину.
– А что досказывать? Вот еще что случилось. Предали-то тарханы Сеньку да Султанку, дружка его. Слышь-ко, поймали да в каменный мешок посадили. Тут-ко и окошечка вовсе не было. Он ослабел и попросил напиться, и подают ему ковш с водой. Сокол перекрестился, нырнул в воду и – поминай как звали. А вынырнул он, слышь-ко, уже версты на три ниже завода из речки да скрылся в горах. Вон как!
– Молодец! – тряхнул головой мужик. – Гоже! Так и не поймали?
– Поймай! Воевода войско стребовал. Стража три дня по лесу плутала, ночью их, слышь-ко, леший напугал… Так и не нашли…
Дед замолчал; сердце Демидова тревожно билось. Над уметом гремела гроза, шумел ливень…
Никита уткнулся носом в армяк, сделал вид, что уснул. А мысли тревожили.
«Сказку дед баил, сказку, – утешал он себя. – Тому не сбыться, чтобы человек из каменного мешка сбежал…»