Евгений Ельцин – Возрождённый (страница 11)

Он развернулся и, уже целиком поглощённый предвкушением пиршества, направился к рядам ломящихся от яств прилавков. Элис на мгновение задержалась, её взгляд скользнул по моему лицу, пытаясь что-то понять, но затем она лишь мягко улыбнулась и повернулась, чтобы догнать моего неуёмного брата.

Я остался один под рёв толпы, наблюдая, как их фигуры растворяются в гуще демонов и участников.

Придя на трибуну, я занял одно из многих свободных мест — их становилось всё больше с каждым днём, и этот факт больше не вызывал ни удивления, ни тревоги. Пустующие кресла были просто деталью интерьера, как пыль на балках или трещины в камне. Мысль о том, что у меня могла атрофироваться эмпатия, мелькнула и погасла, не оставив и следа. Здесь не было места сомнениям — только холодное, ясное наблюдение.

Я устроился поудобнее, откинувшись на спинку сиденья, и устремил взгляд на главный экран. Там уже разворачивался бой Хароны. Мне и правда было интересно — не из праздного любопытства, а с профессиональной, почти хищной оценкой. Эта девушка, с её презрительным взглядом и смертоносной косой, признала нас. Значит, в её глазах мы представляли ценность — или угрозу. И я намеревался понять, почему.

И вот под куполом стадиона вспыхнула трансляция боя Хароны и Коты. Я ожидал взрыва — оглушительного рёва толпы, свиста, аплодисментов. Вместо этого на трибуны опустилась тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь отдельными, резкими выкриками.

И тут же её сменил ропот — низкий, злой, нарастающий, как гул приближающегося улья.

— Сдохни, убийца! — пронеслось с ближайшего яруса, голос сорванный, полный ненависти.

За ним другой, третий — и вот уже со всех сторон неслись не поддержка, не одобрение, а сплошной поток ярости и осуждения.

— Ахахах, неудачники снова вышли! Чёрт, да когда же она сдохнет?!

— Доведите уже дело до конца! Хватит мучить всех!

— Смотрите, как её носит! Как куклу! Кончите это!

Освистывание, шипение, проклятия. Ни капли поддержки. Ни искры надежды на их победу.

Я замер, вжимаясь в сиденье. Это было не просто неприятие. Это была настоящая, неподдельная ненависть. И она была направлена не на монстров, а на них. На своих.

«Ахахах, неудачники снова вышли! ЧЁРТ, ДА КОГДА ЖЕ ОНА СДОХНЕТ?»

Моему удивлению не было предела. Особенно тому, что я снова стал чувствовать — ледяную волну отвращения, сжимающую горло. Видимо, последние события сделали меня эмоционально нестабильным, выдернув из привычного оцепенения.

Как вдруг — не успел я проиграть последнюю мысль, — на экране бой уже был закончен.

Одним взмахом.

Всего одним взмахом косы Хароны монстр распался на две части, будто его тело было не плотью, а теневой проекцией. Но она не остановилась. С огромной, почти нечеловеческой скоростью она продолжила движение — не атаковала, а дробила, крошила уже поверженного противника на всё более мелкие фрагменты. Коса в её руках была не оружием, а продолжением воли — гибким, смертоносным бичом, оставляющим после себя лишь кровавую пыль.

Я даже не успел разглядеть толком её противника. Всё произошло слишком быстро — не бой, а казнь.

Зал взревел с новой силой, но теперь в его рёве слышалась не только ненависть, но и леденящий страх. Они боялись её. Боялись всерьёз.

А потом появилась дверь — тихая, безмолвная, как и всё, что связано с ней. Кота встал на ноги, отряхнулся с видом человека, просто выполнившего рутинную работу, и молча последовал за своей напарницей.

И трибуны, всё ещё освистывая их, проводили их взглядами, в которых смешались ярость, страх и… неуместное, не признающее себя уважение.

Всё произошло так быстро, что мозг отказывался складывать увиденное в единую картину. Я даже не успел разглядеть толком её противника — лишь мелькание тени, сгусток тьмы, который перестал существовать ещё до того, как я осознал его форму.

Все её удары были настолько точными и молниеносными, что коса в её руках казалась не грозным оружием, а гибкой спортивной лентой. Она извивалась в воздухе с неестественной, почти гипнотической грацией, описывая сложные, смертоносные дуги, которые сливались в сплошное серебристое сияние. Это было жестоко и красиво одновременно — как смертельный танец, где партнёру уготована лишь роль статиста.

И так же внезапно, как началось, всё закончилось. В воздухе зияла уже знакомая щель — дверь, пульсирующая тусклым багровым светом. Кота, которого я почти не заметил за этим вихрем разрушения, уже стоял на ногах. Он лишь слегка отряхнул плечо, словно смахнул пылинку, и без лишних слов направился вслед за своей напарницей в разрыв реальности.

Трибуны взревели с новой силой, но теперь в их рёве я слышал не только ненависть. Слышался леденящий душу страх. И что-то ещё… Неуместное, не признающее себя уважение к этой безупречной, безжалостной эффективности.

Верно. Ад не отменяет человеческую природу — лишь обнажает её, сдирая кожу приличий. Зависть, ярость, страх перед теми, кто сильнее — здесь они не приглушены, а вывернуты наизнанку, доведены до гротеска.

Зал продолжал реветь, освистывая уходящие спины Хароны и Коты с таким яростным озверением, будто они лично оскорбили каждого в этой толпе. Но сквозь ненависть проступало иное — гнетущее, не признаваемое вслух понимание. Понимание того, что между ними и этими двое — пропасть. Не удача, не везение, а холодное, отточенное мастерство, против которого бессильны и крики, и злоба.

«Сильные всегда ненавистны для слабых», — мелькнуло у меня в голове. Здесь это правило работало так же чётко, как и на земле. Просто ставки были выше, а маски — тоньше.

Спрашивать «почему»? Бессмысленно. Зависть не ищет причин — она и есть причина. Даже в аду. Особенно в аду.

Я молча поднялся с кресла. Зрелище окончено. Пора было идти — туда, где пахло едой и где, возможно, ещё оставалась иллюзия нормальности.

В этот момент я почувствовал на себе взгляд.

Не просто чьё-то скользящее внимание — а тяжёлый, прилипчивый, словно физическое прикосновение. Хищный. Полный жажды крови.

Он будто впился в затылок, прошёл по позвоночнику ледяной иглой, заставив все мускулы резко напрячься. Я замер на полпути к выходу, рука сама потянулась к рукояти томагавка.

Это чувство было абсолютно новым. Не страх перед монстром, не холодная расчётливость в бою. Это было… ощущение себя добычей. Чьей-то желанной, выбранной мишенью.

Пустота вокруг внезапно стала давящей. Рёв толпы отступил, превратившись в глухой гул, будто кто-то выдернул штекер из реальности. Я медленно, почти механически повернул голову, пытаясь найти источник этого леденящего внимания.

Ничего. Только искажённые яростью лица зрителей, спины уходящих бойцов, мерцающие экраны.

Но оно было там. Где-то здесь. Кто-то смотрел на меня не как на зрителя или участника. Смотрел голодно.

И это пугало куда сильнее, чем любая тварь на арене.

Думаю, я посмотрел достаточно. Пора было возвращаться к остальным — туда, где пахло едой и где можно было на время забыть о пристальном, голодном взгляде, всё ещё заставлявшем кожу покрываться мурашками.

Спускаясь на уровень фудкорта, найти моих компаньонов не составило труда. Даже в этой разношёрстной толпе их было видно — вернее, было видно пространство, которое образовалось вокруг моего брата. Казалось, он уже успел провести тотальную зачистку в каждом втором павильоне. На столе перед ним высилась гора пустых тарелок, а сам он, сияя, зазывающе махал мне рукой.

— О, Жек! Ты как раз вовремя! — его голос гремел, перекрывая гул толпы. — Ты просто обязан попробовать эту… это… ЭТО!

Он с торжествующим видом указал на тарелку перед собой. На ней лежал сочный, идеально прожаренный стейк, с которого стекал ароматный сок. От него исходил такой божественный запах, что даже у меня, несмотря на всю странность ситуации, невольно проснулся аппетит.

— Это… говядина? — уточнил я, с лёгким недоверием оглядывая идеальный кусок мяса. В Аду. Где-где, а здесь я ожидал увидеть что угодно, но не первоклассный стейк.

— Да, но это не просто говядина! — Сашка почти подпрыгивал от восторга. — Это мраморная говядина с ореховым соусом! Обалдеть, я такое только в рекламе видел! Правда, я не знал, с какой прожаркой ты любишь, так что заказал полную прожарку. Надеюсь, не передержали.

Я посмотрел на него — на его сияющее, довольное лицо, абсолютно не соответствующее обстоятельствам. И впервые за этот долгий, бесконечный день что-то внутри дрогнуло. Не страх, не настороженность — а простая, тёплая человеческая усталость. И благодарность за эту крошечную иллюзию нормальности.

— Да я, пожалуй, и «вел дон» попробую, — я с лёгкой улыбкой опустился на стул рядом с ним и потянулся к ножу.

Боже, подумал я, даже в таком месте и после всего увиденного он не унывает. За это я его и люблю — в какой бы жопе мы ни были, как бы часто ни ссорились, он всегда оставался тем самым жизнерадостным лучиком, способным найти радость даже в аду. Его способность отключать панику и включать режим «наслаждения моментом» казалась почти сверхъестественной.

— Да я, пожалуй, и полную прожарку попробую, — слегка улыбнулся я и принялся за трапезу.

А ведь если подумать, мы не ели с момента нашего вчерашнего прибытия сюда. Адреналин, страх и бесконечная череда шокирующих событий полностью перебили аппетит. Но сейчас, под аккомпанемент довольного хруста Сашкиных зубов о хлебную корочку, тело напомнило о себе пустотой в желудке.