Евгений Дальнев – Узоры Талмана. (страница 1)
Евгений Дальнев
Узоры Талмана.
Узоры Талмана.
Глава 1. Отрицание глубины
Свет звезды, чьё имя я отказался запоминать, сочился сквозь треснувший иллюминатор, словно яичный желток. Где-то в двадцати метрах от моего шлема, в таких же искореженных обломках, лежал он. Дракон. Жабоглазый, с кожей цвета пережжённой карамели. Враг.
Я знал, что если он откроет глаза, мне придется убить его. Не из-за ненависти - ненависть требует слишком много энергии, а кислородная смесь в баллонах заканчивалась. Из-за простейшей геометрии: два живых организма в одном радиусе выживания обречены делить воздух. А воздух, как сказали бы древние на моей умирающей Земле, не резиновый.
В учебке нам показывали их анатомию, как рисунок мелом на доске. «Позвоночник Д-7, уязвим для колющего удара». На плакатах они выглядели даже забавно, как ожившие динозавры, ошибка эволюции. Но вживую, когда до тебя долетает утробный запах чужого страха - смесь мускуса и разогретого сланца, - все эти схемы превращаются в труху, как этот чёртов бортовой журнал в моих руках.
Я ждал пробуждения дракона, сжимая обломок титановой стойки. Молился, чтобы он умер во сне. Моя молитва была не обращена к Богу, потому что Бог покинул эти сектора галактики. Я молился термодинамике, энтропии, чему угодно, что могло остановить сердце этого существа без моего участия. Я боялся не убийства. Я боялся взгляда, который обязательно случится «до».
Он открыл глаза.
Не свои. У него их было два, но сейчас - три. Третий, внутренний, смещённый в инфракрасный спектр, смотрел сквозь мою кожу, прямо в лимбическую систему мозга. Драконы не просто видят тепло. Они видят стыд. Они видят дрожь, когда человек вспоминает сброшенную на их колонию бомбу.
- Тал-ман, - прохрипел он. Это не было ни приветствием, ни проклятием. Это был диагноз. Его гортанный диалект звучал так, будто скалы перемалывают сами себя в песок.
- Заткнись, - ответил я. Это было всё, что я знал из их языка. Гениальная лингвистическая программа Альянса.
И мы остались вдвоём. Не на планете, не в космосе, а в каком-то преддверии, где температура плавила пластик, а через минуту покрывала стены инеем. Планета, словно больной лихорадкой пациент, металась между жаром и ознобом. Это был не просто климат. Это было отражение моего сознания, разорванного между паникой и яростью, и его - замороженного в своей тысячелетней мудрости.
- Ты хочешь убить меня, - сказал он. Утверждение.
- Хочу, - солгал я. Я не хотел и не не хотел. Я был функцией. Инструментом войны.
- Это оттого, что ты видишь только поверхность, - он с трудом пошевелил когтистой рукой, покрытой засохшей слизью. - У тебя монокулярное зрение духа. Ты смотришь в бинокль, Корвус. Ты видишь только одну точку. Сейчас эта точка - мой затылок. Но Талман требует глубины резкости.
Он бредил. Агония, помноженная на чужую теологию - худшее, что можно услышать перед смертью. Но в его бреду была странная геометрия, которая зацепилась за край моего измученного разума. Глубина резкости... Фокус. Я вдруг понял, что всё это время я действительно смотрел на него как на фотографию врага - плоскую, чёткую в центре и размытую по краям. Я не видел деталей той бездны, что скрывалась за его зрачками.
Я опустил обломок стойки. Не из милосердия. Из чистого эгоизма. Мне стало страшно умирать в этой плоской вселенной.
Глава 2. Первая линза
Обломок стойки упал на спекшуюся почву, подняв облачко серой пыли. Звук вышел глухой, как стук сердца, завёрнутого в войлок. Элиан Корвус сделал шаг назад, к своему разбитому истребителю, и этот шаг был длиннее его жизни. Он отступал не от врага - он отступал от той простоты, в которой существовал последние пять лет войны.
Ширас-Ка, не меняя позы, издал серию щелчков. Это был смех, лишённый веселья. Или кашель. Элиан ещё не умел их различать.
- Ты опустил железо, но не опустил страх. Талман учит: предмет, на котором сосредоточен страх, становится центром твоей вселенной. Твоя вселенная всё ещё заострена в мою сторону. Ты видишь не меня, а колышек, к которому привязан.
- Я вижу, - Элиан сглотнул вязкую слюну, - просто ещё одного мертвеца, который слишком много говорит перед тем, как замолчать навсегда. Кислорода мало, Ширас. Побереги дыхание.
Он впервые назвал дракона по имени. Имя вырвалось непроизвольно, как спазм, и повисло между ними. Ширас-Ка склонил голову набок - жест настолько птичий и архаичный, что у Элиана на миг закружилась голова. Эволюция на этой планете, за тридевять парсеков от Земли, вдруг показалась ему насмешкой, бесконечно повторяющей одни и те же лекала.
- Ты произнёс звук, - дракон медленно, мучительно медленно сел, придерживая разорванный бок. Оттуда сочилась не кровь, а бледно-сиреневая жижа, пахнущая озонированным воздухом после грозы. - Это первый шаг к глубине. Ты дал мне очертания. Теперь попробуй дать мне объём.
- Объём? - Элиан горько усмехнулся. - Я вижу, что ты ранен. Что ты громоздок. Что твоя кожа покрыта чешуёй, похожей на слюдяные пластины. Разве этого недостаточно?
- Ты описал камень, о который споткнулся. Ты не описал гору. У тебя есть Талман, но ты его не знаешь.
И тогда Ширас-Ка сделал то, чего Элиан не ожидал. Он не стал читать проповедь. Он вытянул вперёд здоровую трёхпалую руку (четвёртый палец был сломан и неестественно вывернут) и раскрыл ладонь. В центре ладони, в углублении между хитиновыми пластинами, лежал предмет - маленький, круглый, матово-белый. Камешек, похожий на речную гальку, но правильной, почти искусственной формы.
- Отдаю тебе. Возьми, Элиан Корвус, и смотри не на него, а в него.
Элиан колебался. Инстинкт безопасности кричал обман, ловушка, яд. Но Элиан Корвус, пилот-истребитель, трижды награждённый за уничтожение живых целей, умер в тот момент, когда опустил обломок стойки. На его месте рождалось нечто иное, любопытное до безрассудства. Он шагнул, наклонился и взял камень. Материал был неожиданно тёплым, почти живым, словно кожа только что уснувшего зверька.
- Это малая линза, - голос Шираса-Ка стал тише, интимнее. - Мы, драки, называем её «Ул'Карн» - «Глаз, обращённый внутрь». Вы, люди, называете это совестью, но ваш термин неточен. Совесть судит прошлые поступки. Ул'Карн показывает, чем ты был в глазах другого в момент поступка. Это другое зрение. Сейчас он настроен на меня. Это подарок. Я открываю тебе свой взгляд, чтобы ты смог навести фокус.
Элиан сжал линзу в кулаке, и реальность моргнула. Это не было метафорой - свет звезды, сочащийся сквозь иллюминатор, буквально мигнул, как лампа при перепаде напряжения. А потом мир расслоился.
Он всё ещё стоял посреди обломков, но воспринимал пространство через чуждые сенсоры. Запах озона стал оглушительным, запах собственного пота Элиана - приторным и вызывающим тошноту. Он чувствовал, как болят рёбра Шираса-Ка, каждое по отдельности - не острая боль, а протяжная, унизительная ломота, которая делала любое движение актом воли. Он чувствовал, как ноет сломанный палец, в котором пульсирует застоявшаяся кровь. И он видел себя. Фигура в шлеме Альянса с грязным разводом на забрале, сжавшаяся в комок агрессии и стресса. От неё фонило в инфракрасном спектре, как от перегретого реактора.
Но страшнее всего был голос Шираса-Ка. Вернее, то, как он звучал внутри сознания дракона, когда тот смотрел на Элиана. Это был не человеческий голос, а сложная симфония мыслей, переведённая на язык чувств:
«Вот стоит существо. Оно рождено без рогов, без чешуи, без обоняния истины. Его предки жались к огню, боясь тьмы, и этот ужас до сих пор живёт в его костях. Оно убило многих из моего рода. Оно ещё захочет убить меня. Но внутри него, под коркой чужой пропаганды и животного страха, я вижу трещину. Ту самую трещину, сквозь которую просачивается свет. Не свет его бога. Свет Талмана, который есть во всякой вещи, даже в этой, сломавшейся. Я называю его не “враг”. Я называю его “нерождённый брат”. Он ещё не знает этого. Но его тошнота от моего запаха - это первая судорога рождения. Когда он откажется убить меня, он убьёт себя прежнего. Я жду. Талман, даруй мне терпение».
Элиан выронил камень. Зрение схлопнулось, реальность ударила под колени, и он упал на четвереньки, судорожно глотая спёртый воздух. Слёзы, неожиданные и горячие, прожгли дорожки по его щекам, смывая пыль. Эти слёзы были странного состава: наполовину от стыда человека, наполовину от тоски дракона. Сознание отказывалось их различать.
Ширас-Ка кивнул, и это движение было полно бесконечной, древней печали.
- Теперь ты знаешь, Элиан Корвус, что такое быть удерживаемым в фокусе. Ты видел себя не в зеркале, а в живой душе, которую собирался погасить. Это больно. Но это и есть глубина. Без боли фокусировка невозможна.
Элиан поднял глаза. Что-то в нём, та самая «простота», которую он так ненавидел, всё ещё пыталась найти подвох - телепатический трюк, гипноз. Но он уже знал правду. Эта боль была аутентичнее всех его боевых шрамов. Он только что пережил взгляд Другого - не осуждающий, а бесконечно сострадательный. И от этого стало невыносимо стыдно.
- Я… - начал он и осёкся. Слов не было, потому что английский язык (универсальный военный эсперанто Альянса) не имел грамматической формы для признания вины перед тем, кого ты считал животным.