Евгений Дальнев – Орбиты памяти (страница 2)

— Вы много спали в последнее время? — спросила она.

— Не очень. Последнюю неделю часа три-четыре. Сны какие-то странные.

— Какие?

— Не помню. Просто просыпаюсь и чувствую, что смотрел что-то важное, но не могу вспомнить, что. — Он облизнул губы. — Доктор Новикова, я не сошёл с ума?

— Нет. Вы просто устали. Вам нужно поспать. Если не можете — сходите в медотсек, попросите снотворное. Это обычное дело для долгих миссий.

— Вы правда так думаете?

— Я нейробиолог. Я знаю, как мозг реагирует на изоляцию. Ничего страшного не происходит. Просто поле «Гекаты» создаёт повышенный электромагнитный фон, а он может влиять на нервную систему. Мы все это чувствуем. Это нормально.

Маркус кивнул. Немного расслабился. Видно было, что ему нужно, чтобы кто-то авторитетный сказал: «ты в порядке». Кира это умела.

— Спасибо, доктор. Я, наверное, правда пойду прилягу.

— Идите. И не обращайте внимания на сны. Это просто сны.

Он ушёл, шаркая магнитными ботинками по полу. Кира проводила его взглядом и поймала себя на том, что сама не верит тому, что сказала.

Город. Он видел город. Не абстрактный образ, а конкретную улицу, конкретное дерево. Это была не гипнагогия. Гипнагогические образы хаотичны, они меняются несколько раз в секунду, они не бывают такими связными. А это было похоже на воспоминание. Извлечённое из того самого архива, о котором она думала прошлой ночью.

Она покачала головой. Нет. Один случай — не статистика. Может, Маркус действительно переутомился. Может, у него было что-то вроде микроэпизода височной эпилепсии — такое случается даже у здоровых людей. Не нужно искать чёрных кошек в тёмной комнате. Особенно если их там нет.

Кира развернулась и пошла в лабораторию.

Глава 2

Лаборатория нейробиологии находилась в секторе D, на третьем уровне. Небольшое помещение, заставленное оборудованием: три терминала, электроэнцефалограф, камера для сенсорной депривации, стеллажи с медикаментами и расходниками. В углу стоял старый диван, на котором Кира иногда спала, когда не хотелось возвращаться в каюту. Здесь пахло озоном от работающих приборов и чем-то ещё — сухим, почти неуловимым, как старая бумага.

Она включила свет, села за терминал и открыла вчерашние данные. Калибровка резонатора прошла успешно. Все параметры в норме. Никаких отклонений, кроме того самого всплеска в тета-диапазоне, который она заметила и который никто, кроме неё, не видел. Она снова открыла этот файл. Снова посмотрела на волну.

Нет. Это не помеха. Помехи выглядят иначе — они хаотичны, у них нет фиксированной структуры. А в этом сигнале была структура. Ритм. Почти как нейронный разряд, но медленнее. И частота совпадала с частотой магнитного поля «Гекаты» в фазе микроколебаний. Как будто поле и мозг кого-то на станции вошли в резонанс. На долю секунды. Случайно. Или не случайно.

Кира откинулась на спинку кресла. Что она знала о влиянии сверхсильных магнитных полей на нервную систему? В учебниках писали: прямое воздействие возможно только при экстремальных напряжённостях, сравнимых с полем самого магнитара. На таких расстояниях, как орбита «Прометея», поле было достаточно слабым, чтобы не влиять на биохимию мозга. Так считалось. Так гласила теория.

Но никто и никогда не проверял, что происходит с мозгом, который месяцами живёт в переменном магнитном поле умирающей звезды. Никто не проводил долгосрочных исследований. «Прометей» сам был экспериментом — просто никто не называл это так вслух.

Кира закрыла файл и открыла другой — личный журнал, который она вела с первого дня на станции. Запись за прошлый месяц. Она прокрутила несколько страниц.

«...три обращения в медотсек с жалобами на яркие сны. Диагноз: переутомление. Назначено: снотворное».

«...ещё два обращения. Пациенты описывают ощущение дежавю, длящееся часами. Одна женщина утверждает, что помнит события, которые ещё не произошли. Медики списывают на стресс».

«...сегодня я сама видела сон. Мне снился Дмитрий. Я не видела его во сне уже три года. Он говорил что-то, но я не могла разобрать слов. Проснулась с головной болью».

Кира медленно прокрутила обратно. Она не придавала значения этим записям, когда делала их. Каждый случай по отдельности выглядел незначительным. Но вместе они складывались в картину. Тревожную картину, которую никто не замечал — или не хотел замечать.

Она потянулась к интеркому, чтобы вызвать медотсек, и в этот момент свет моргнул.

Одна короткая судорога. Лампы на потолке погасли и тут же зажглись снова, но с другой яркостью — тусклее, желтее. Терминал перезагрузился, по экрану побежали строки кода. Кира замерла, положив руку на интерком. Тишина. Долгая, ватная тишина, в которой не было ни гула вентиляции, ни скрипа переборок, ни гула гироскопов. Даже пол перестал вибрировать. Как будто станция затаила дыхание.

Кира досчитала до десяти. На счёте «десять» вентиляция включилась снова — резко, с хлопком. Пол вздрогнул и снова завибрировал. Свет остался тусклым. Терминал продолжал перезагружаться.

В коридоре кто-то крикнул. Крик был коротким, почти визгом, и тут же оборвался.

Кира встала из-за стола и подошла к двери. Дверь открылась с задержкой — автоматика тупила. Она вышла в коридор.

Здесь уже были люди. Двое техников из соседнего отсека. Они стояли у стены. Один из них, молодой парень с нашивкой стажёра, держался за голову. Второй что-то говорил ему, но слов не было разобрать.

— Что случилось? — спросила Кира.

— Не знаю. — Старший техник обернулся. Его звали Олег, он работал на станции с самого запуска. — Свет моргнул, и всё отключилось. На пару секунд. Сейчас вроде работает, но...

— Что «но»?

— Связи нет. Вообще. Я пробовал вызвать рубку — тишина. Пробовал аварийный канал — то же самое. Даже оптика не отвечает.

— Этого не может быть. Оптика не зависит от электропитания.

— Я знаю. — Олег перевёл на неё глаза, и в них Кира увидела страх. Не панику, а медленный, холодный страх опытного инженера, который понимает: если аварийный канал не отвечает, значит, случилось что-то, чего не должно было случиться. — Поэтому и говорю: связи нет.

Стажёр внезапно оторвал руки от головы.

— Я видел сестру, — сказал он.

— Что? — не понял Олег.

— Сестру. Она умерла три года назад. Я видел её. Она стояла вон там. — Он показал в конец коридора. — Я видел её лицо. Она улыбалась. Она говорила что-то, только я не слышал. А потом свет моргнул, и она исчезла.

Олег и Кира переглянулись.

— Это просто галлюцинация, — сказал Олег. — Перепад напряжения.

— Это была не галлюцинация, — сказал стажёр. — Я помню её лицо. Я помню каждую чёрточку. Я не мог это придумать.

Кира молчала. Мозг не придумывает лица с такой детализацией. Он извлекает их из памяти. Из той самой записи, которая лежит под памятью.

Что-то происходило. Что-то, что началось не сегодня. Может быть, месяцы назад. Может быть, с того самого дня, когда они включили первый резонатор.

Она уже собиралась сказать что-то — слова поддержки, разумное объяснение, — когда пол под ногами резко ушёл в сторону.

Это был толчок — мощный, резкий, как будто гигантская рука схватила станцию и встряхнула. Киру бросило на стену. Она ударилась плечом, прикусила губу до крови. Олег упал, стажёр вскрикнул. Где-то далеко, в глубине станции, заскрежетал металл — низкий, протяжный, как стон раненого зверя.

А потом наступила тишина. Уже другая — не ватная, а звенящая, полная эха от только что случившегося удара.

Кира поднялась, держась за стену. Из разбитой губы текла кровь. Она слизнула её — солёная, тёплая. Руки дрожали. В висках стучало, но она заставила себя сосредоточиться. Боль отрезвляла.

— Это не перепад напряжения, — сказала она. — Это пробой.

— Пробой чего? — спросил Олег. Он сидел на полу, ощупывая лодыжку.

— Пробой корпуса. Где-то вскрылась обшивка.

— От чего? У нас нет астероидной опасности.

Кира молчала. Где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая ещё не была готова принять правду, она уже понимала: пробой случился не снаружи. Он случился изнутри. Резонанс тета-волн усилил квантовые флуктуации вблизи обшивки, локально повысив вероятность рождения пар частиц. Станция старая, микротрещины в композитном материале уже были, а поле «Гекаты» выступило катализатором, превратив пустоту в плазму, которая разорвала корпус.

Но говорить этого вслух она пока не могла. Слишком звучало как бред.

— Нужно выяснить, что произошло, — сказала она.

Глава 3

Олег поднялся с пола. Лодыжка держала, хоть он и морщился при каждом шаге. Стажёр всё ещё стоял у стены, глядя в пустой коридор, где минуту назад видел умершую сестру. Кира тронула его за плечо.

— Как тебя зовут?

— Алекс.

— Алекс, посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них стояли слёзы — не истерики, а какого-то детского, растерянного горя. Но взгляд был осмысленным.

— То, что ты видел, — это не призрак и не безумие. Это твоя собственная память. Поле станции каким-то образом активировало запись в твоём мозгу и воспроизвело её. То, что ты видел, — это реальное воспоминание. Просто его не должно было быть здесь и сейчас.

Алекс несколько секунд переваривал её слова. Потом медленно кивнул.