Евгений Чеширко – ХТОНЬ. История одной общаги (страница 3)

– В смысле?

– Им же тоже нужно будет где-то жить.

– Ну и? У них там своя комната будет.

Я промолчал, но Коля заметил мое удивление. Он бросил на меня ироничный взгляд и усмехнулся.

– Это все из-за отсутствия пространства, Фил. Каждому человеку нужно свое местечко, своя территория. Здесь ее ни у кого нет – ни у меня, ни у Натахи, ни у Верки. А когда мы в двушечку переедем, все сразу и наладится.

Он поднялся и вышел из комнаты. А вечером того же дня он вместе с Наташей прогуливался вокруг общежития, неловко обнимая жену, которая катила перед собой коляску. Выглядел он вполне счастливо и беззаботно. Коля рассказывал Наташе какие-то веселые истории, над которыми они вместе смеялись, не забывая заботливо поправлять легкое покрывало, которым была прикрыта Верка. Наверное, он прав и я действительно ничего не понимаю. Впрочем, я и не хочу этого понимать. Мне бы не хотелось когда-нибудь оказаться на его месте, ведь он действительно живет в двух мирах одновременно, но ни в одном из них не может зацепиться за реальность и остаться навсегда. В первом Коля – человек, доведенный до крайности обоюдным отсутствием любви, который срывает с себя оковы и становится свободным от всего, что его тяготит, – от пилящей жены и шестнадцатиметровой комнаты в общежитии, от ненавистной низкооплачиваемой работы, от никотина и вечных криков и скандалов. В другом же он – глава семейства, любящий муж и любимый отец, который всеми силами старается сделать жизнь своей семьи лучше. Но оба мира являются лишь плодом его фантазии, ни одного из них на самом деле не существует. Коля – человек-призрак, и мне искренне его жаль, но это его личный выбор, который никак не влияет на мое отношение ни к нему, ни к его семье. Наверное, Романовы – несчастные люди, но при этом каким-то образом сумевшие не озлобиться на весь окружающий мир и сохранить в себе множество положительных качеств. Они не смогли стать хорошими супругами, поэтому теперь изо всех сил стараются быть хотя бы неплохими родителями.

Сейчас Коля сидел за моим столом, привычно раскачиваясь на ножках стула, и отчаянно зевал, добавляя к каждому зевку какое-нибудь невнятное междометие. По выходным, когда его жена укладывала дочь для дневного сна, Коле становилось скучно, и он приходил ко мне, чтобы покачаться на стуле и позевать.

– Рот порвешь, – предупредил я Колю, наблюдая, как его человеческое лицо превращается в оскал бабуина.

– Да чего-то не выспался ни фига. Верка всю ночь кочевряжилась.

– Я и не слышал даже. Наверное, крепко спал.

– А я, наоборот, думал, что не спишь – часа в три ночи слышал, как ты с кем-то разговариваешь, – оскал бабуина расплылся в хитрую морду енота. – Что, кадрил кого-то по телефону?

Только сейчас я вспомнил, что ночью зачем-то решил поговорить с Темным. Сейчас мне показалось это глупостью. Впрочем, никак иначе это и нельзя было назвать.

– В полицию звонил.

– А что случилось? – оживился Коля.

– Да человеку нос оторвали.

– Серьезно? Где?

– На базаре.

– На центральном? – глаза Коли по-детски распахнулись и морда енота трансформировалась в удивленную физиономию сурка.

– Ага, на центральном. Девушке одной. Варваре.

– И что, и что?

Одно из самых отвратительных чувств в мире – это когда пытаешься пошутить, но собеседник принимает все за чистую монету и дальше приходится либо просто сказать, что это была шутка, либо продолжать накидывать, пока он не дойдет до осознания юмора своим умом. Оба варианта заведомо провальны, так как в конце концов он все равно цокнет языком и недовольно буркнет что-нибудь вроде: «Я думал, ты серьезно». Я решил сэкономить время и сказал, что пошутил и на самом деле просто разговаривал во сне. Коля цокнул языком и сказал:

– Я думал, ты серьезно.

Когда мне надоело рассматривать эту зоопантомиму в лице одного актера, я поднялся с кровати и щелкнул выключателем электрического чайника.

– Чай будешь? – спросил я у гостя.

– Может… – Коля сделал большие глаза и характерный жест, означающий, что чай – напиток для слабаков, а для настоящих мужиков есть напитки покрепче.

– Вечером. Может быть, – отрезал я, а Коля грустно вздохнул.

Я не планировал вечером пить с ним, просто однажды заметил: если на предложение Коли отвечать прямолинейным отказом, то это порождает миллион вопросов и увещеваний с его стороны, а если туманно согласиться без указания времени, то он тут же грустнеет, но лишних вопросов больше не задает. После этого открытия я понял, что Коля если и страдает алкоголизмом, то очень специфической его формой – ментальной. Другими словами, для него не так важен алкоголь, как осознание того, что он когда-нибудь обязательно его употребит. Эдакий латентный алкоголик.

– Как у вас там с Наташкой?

Этот вопрос я задавал, когда хотел, чтобы Коля побыстрее ушел. Он очень не любил расспросов на эту тему, если только сам не начинал рассказывать о своих переживаниях. В такие моменты его уже сложно было остановить.

– Нормально, – зачем-то понизил он голос и бросил быстрый взгляд на стену, за которой сейчас находилась его жена. Будто услышав свое имя, она могла просочиться сквозь стенку и оказаться в моей комнате. – Слышал, наша Шапоклячка подписи собирает для закрытия магазина?

– Ты подписал?

– Нет.

Я бросил взгляд на Колю. Коля посмотрел в окно и зевнул.

– Так подпиши. Всем же этот магазин мешает.

– Если бы кто-нибудь другой этим занимался, то я бы подписал, а Шапоклячка пусть идет лесом.

Романов сложил руки на груди и принялся раскачиваться на ножках стула, будто на качелях. Лицо его в этот момент выражало крайнюю степень удовлетворения, тем не менее, смешанную со старой обидой и раздражением. Наверное, именно так Наполеон смотрел на горящую Москву.

Шапоклячка – собственница комнаты номер 205. Женщина лет пятидесяти с жизненной энергией двадцатилетней. Наверное, в каждом многоквартирном доме живет такая, без которой в доме не происходит абсолютно ничего. Они всегда в курсе всех новостей дома – кто женился, кто развелся, у кого прорвало водопроводную трубу, а кто сегодня купил кефир по акции. Стоит жильцам собраться во дворе количеством больше двух, как они тут же возникают из ниоткуда и тут же берут на себя роль тамады, шпиона и диктора новостей одновременно. Мне кажется, что такие люди очень плохо спят – они ворочаются всю ночь с боку на бок, пытаясь проанализировать весь огромный массив информации, которую они получают за день, а уже под утро вдруг вскакивают с постели с какой-нибудь очередной идеей вроде: «Как же давно мы не ремонтировали крышу дома!». Идея тут же трансформируется в цель и даже некий смысл жизни, и с рассветом они приступают к ее осуществлению, совершая обход квартир с авторучкой в одной руке, папкой, набитой бумагами, в другой, и огромным калькулятором под мышкой.

«Так… Вы у нас, значит, из сто тринадцатой, – сурово щурятся они, разглядывая заспанного хозяина квартиры. – На покраску подъезда не сдавали? Что значит – когда? В прошлом месяце. А что значит – никто не говорил? Стены, по-вашему, сами окрасились, как хамелеоны? Извольте… Будьте добры… Это общее дело… И на крышу тоже. Да-да, уже пора…»

И пока ошалевший жилец бредет вскрывать свою заначку, чтобы поделиться ее содержимым с утренними гостями, те уже сканируют двери его соседей на предмет – кого можно заставить скинуться на замену домофона, а кто сможет выделить денег и на вывоз мусора из подвала. Впрочем, иногда мне кажется, что если бы не эти женщины, то половина домов нашей страны уже развалились бы к чертям собачьим.

Наша Шапоклячка была как раз из этих женщин. Не будучи комендантом общежития, не занимая никакой должности, она каким-то удивительным образом умудрялась объединять жильцов в стремлении к общим целям, которые она генерировала с потрясающей результативностью. За время моего проживания в общежитии мы успели залатать дыру в асфальте у подъезда, вставить пластиковые окна на общей лестнице и даже отциклевать, покрасить и покрыть лаком пол в коридоре на нашем этаже. Когда я говорю «мы», то, конечно же, подразумеваю Шапоклячку, так как наша роль в этих мероприятиях была минимальной – нужно было всего лишь выслушать несколько воодушевляющих речей, сдать деньги и поставить подпись в бланке.

Семейство Романовых в лице Коли Шапоклячка невзлюбила после отказа Его Величества скидываться на покраску бордюров во дворе. В тот день Николай набрался смелости и заявил прямо в лицо активистке, что уже второй год не может себе позволить выделить средства на покраску потолка в собственной комнате, ввиду чего плевать он хотел на бордюры с высокой колокольни, а если точнее, то со второго этажа. От повторения истории с расстрелом царской семьи наших Романовых уберегли другие жильцы, присутствующие на общем собрании и которые, к слову, в гораздо более мягкой форме выразили недовольство очередной инициативой Шапоклячки. Мол, бордюры – дело хорошее, нужное и богоугодное, но давайте как-нибудь в следующий раз. Ни один мускул не дрогнул на лице Шапоклячки – сам факт бунта она восприняла достойно, но его зачинщика так и не смогла простить. Здороваться она перестала не только с Николаем, но и с его супругой Наташей, а новость о рождении у них дочери выслушала с таким удивленным лицом, будто бы не понимала, как у людей, не сбрасывающихся на покраску бордюров, вообще могут рождаться дети. Тем не менее на следующем собрании количество ее инициатив удвоилось, и она все же смогла стрясти с жильцов деньги на замену перил на лестнице и ремонт ступеней крыльца. Коля, почувствовав силу, снова решил возмутиться, но остальные жильцы не стали испытывать судьбу и после недолгого обсуждения решили, что на это скинуться не только можно, но и нужно. Наташа, жена Николая, тонко прочувствовав настроение общества и категорическое нежелание людей задерживаться на собрании ради бессмысленных дебатов о лестницах и ступенях, пихнула супруга локтем в бок, давая тому понять, что сейчас не время для геройства. Когда Коля, кряхтя и отводя взгляд, передал Шапоклячке деньги, та молча сунула ему в руки бланк и авторучку, а затем указала место для подписи, но сделала она это с таким пафосным размахом указательного пальца, будто бы Коля подписывал не ведомость, а акт о капитуляции. Николай поставил подпись, Шапоклячка еле слышно хмыкнула и приподняла уголок рта в победной улыбке, которая продлилась всего одну миллионную долю секунды, как бы давая понять поверженному врагу, что победа над таким ничтожным противником заслуживает такой же незначительной радости.