Евгений Черносвитов – Центральный Госпиталь МВД СССР: последнее десятилетие. Глазами психиатра. В лицах и рифмах (страница 6)
Геннадий Иванович Шевелёв
Врач-ординатор психиатрической службы госпиталя, начальник филиала госпиталя в Лунево. Я долго уговаривал Гену, «лучшего психиатра Москвы и Московской области», по определению Айны Григорьевны Амбрумовой, с чем были согласны профессора – Валентин Федорович Матвеев и Владимир Федорович Десятников, перейти из ПБ им. Яковенко в ЦГ МВД СССР. В Яковенко он был зам. главного врача по лечебной части и секретарь парторганизации. Мы дружили семьями еще с Николаевска-на-Амуре. Отработав там положенные три года судебно-медицинским экспертом (Гена выпускник ХГМИ 1966 года), Шевелев сдал мне судмедэкспертизу и ушел на должность главврача в ПБ города и района. Отработав полтора года в ПБ, уехал в Москву, поступив в клиническую ординатуру по психофармакологии профессора Григория Яковлевича Авруцкого в Институт психиатрии им. Ганнушкина, по окончании ординатуры начал работать в ПБ им Яковенко. Гена настойчиво звал меня в Москву, мы постоянно были в контакте. Жена Гены, тоже психофармаколог, уроженка Северной Камчатки – корячка. Я познакомил Гену с А. С. Голубенко, они сразу перешли на «ты». Анатолий Сергеевич дал тут же квартиру в Лунево и прописку в «зеленой зоне», документы Гены были переданы на аттестацию в звании полковника в/с.
Умер Брежнев, убрали Щелокова, уволили Голубенко, Шевелев, не успел аттестоваться, уволился сам. Организовал и возглавил психиатрическую Скорую помощь при черепно-мозговых травмах, в Химках, потом умер скоропостижно от остановки сердца. На Геннадия Ивановича Шевелева имели свои взгляды три профессора – Айна Григорьевна Амбрумова, Валентин Федорович Матвеев и Владимир Федорович Десятников. Айна Григорьевна хотела открыть при ЦГ МВД СССР научно-исследовательский отдел по суицидологи и психофармакологии, который должен был возглавить, в звании генерал- майора Г. И. Шевелев. Владимир Федорович Десятников собирался открыть Институт психиатрии, филиал Института судебной психиатрии им. Сербского (он возглавлял отдел, он также обещал Гене звания генерал-майора). Валентин Федорович Матвеев – сделать ЦГ МВД клиникой, где психиатрия была бы представлена равноценным отделением, возглавить которое должен был Гена в звании полковника. Все трое предложили моему другу заочную аспирантуру под своим руководством. На меня никто в перспективе не полагался зная, что я никогда не покину философии и социологи, уйду или в Институт Философии, или в Институт Социологии, или в ИМЛИ им Горького – куда я, кстати, и ушел, и никогда не одену погоны в/с МВД, да и вряд ли вступлю в КПСС – все считали, что я не вступаю в партию по убеждениям, а на самом деле мне просто не удавалось вступить. Я собрал рекомендации в кандидаты КПСС еще в Николаевске-на-Амуре, но уехал в Москву, работая в госпитале, готовился также стать кандидатом в партию, даже начал работать нештатным сотрудником Ворошиловского горкома, но уволился. А все кончилось для Гены, моего незабвенного друга, могилой на Сходненском кладбище, как раз перед его закрытием – его могила у края забора, рядом с могилой его тещи, коренной жительницы Камчатки – и все самолеты, взлетая и садясь в Тушино, машут ему крыльями, гудят и не дают крепко уснуть.
Здесь хочется мне сказать несколько слов о моих дорогих друзьях и коллегах, с трагической судьбой
Жорж Самсонович Коробочка
Мой однокурсник, Белорусский Геракл, художник, талантливый невролог, организатор широкой неврологической службы в Николаевске-на-Амуре и районе, отец девяти детей от пяти жен. Мы с Владимиром Всеволодовичем Владимировым и Валентином Федоровичем Матвеевым подготовили ему в Москве хорошую почву с пропиской и квартирой, присоединилась неожиданно к нам профессор Института Философии Регина Семеновна Карпинская (биолог и философ): «Пусть приезжает. В крайнем случае возьму в свой отдел и жить будет у меня, квартира огромная». Не получилось! Последняя жена была депутатом исполкома и категорически против (боялась, что Жора и ее бросит, увлечется москвичкой). Надя, как ее звали, подключила к себе местные и Хабаровские медицинские власти – Жоре не подписали увольнение. Ему исполнилось 50 лет. Он справил день рождения, лег отдохнуть на диван и умер (как и Гена, похоронен на закрывающемся кладбище Николаевска-на-Амуре на Сопке «Дунькин пуп», у забора). Его могила – последняя.
Борис Яковлевич Макагон
Мог бы работать в ЦГ МВД СССР, как и его жена, тоже психиатр. Мой друг. Был главным наркологом Дубны, а жена – главным врачом ПБ. Соблазнен Соросом, от его фонда в Москве – при Литературной Газете, получал каждую неделю по 100 долларов «в поддержку», бросил Дубну, друзей из элиты дубненских ученых, шикарную квартиру, дачу и дом в лесу, уехал в Израиль и там сгинул.
Владимир Николаевич Прокудин
Аспирант Авруцкого, обучаясь в аспирантуре, внедрил в СССР все бензодиазепины – седуксен, элениум, тазепам и пр., все лекарства в упаковке, имели инструкцию, написанную и подписанную В. Н. Прокудиным. Один из авторов отечественного бензодиазепина – феназепама, затмившего все зарубежные препараты, не имеющего аналогов по производству. Доложил препарат на Всемирном Конгрессе по психофармакологии во Львове в 1978 году. Апробировал феназепам во всех ведущих клиниках СССР, в том числе в госпиталях и больницах МВД. Елена Николаевна, его жена, из славного рода Канторовичей (отец – основоположник психиатрии в Киргизии и зав. кафедры психиатрии в мед. институте Фрунзе, автор классических работ по пограничной психиатрии, дядя – физик, Нобелевский лауреат). Лена – завотделом вирусологии в Институте Гамалеи. Ее тоже обрабатывал Сорос, давая ей в период разгула в стране «перестройки и нового мышления» «грант». Лена делила деньги Сороса среди сотрудников отдела. Соблазну не поддалась. В последние годы СССР погибли два сына Прокудиных – один в «ДТП», другой просто исчез, труп найден не был. Лена вскоре умерла от рака. Володя умер недавно в психинтернате, куда его поместили невестка и внук (от старшего сына Димы). Валентин Федорович собирался сделать Володю своим приемником в заведовании кафедрой психиатрии в МГМСУ им. Евдокимова (стал Л. М. Барденштейн).
Геннадий Иванович Шевелев тосковал по своим корням – Дальнему Востоку и Хабаровскому Краю: «Я бы ползком туда пополз!»…
Владимир Всеволодович Владимиров
(Продолжение)
Я не надевал погоны и поэтому мы формально подчинялись начальнику неврологического отделения. Все наше подчинение заключалось в том, что мы ходили туда на «пятиминутки», на пятнадцать минут позже. Это было разумно – к разбору историй болезни. Владимиров в нашу работу никогда не вмешивался, а, вот наше, психиатров, мнение часто спрашивал и всегда по делу. Он не боялся у нас «учиться», и всегда был благодарен, когда мы помогали в постановке диагноза не только ему лично, но и невропатологам.
Это было взято за правило, да так, что чуть ли не каждый третий больной, оказывался под нашим наблюдением. В других же отделениях для нашего вмешательства требовалась специальная консультация. А это в госпитале, где девяносто процентов больных аттестованные (высшие офицеры МВД СССР), задача не простая: стоит психиатру выставить диагноз, даже такой простой, как «астения», то есть, достаточно сделать запись в истории болезни, как над сотрудником МВД нависал Дамоклов меч. Поэтому мы всячески изощрялись в записях и рекомендациях в истории болезни, чтобы «не навредить». А, вот когда сотрудник МВД хотел комиссоваться, то наша запись мола ему помочь сделать это – речь идет о досрочном комиссовании. Да, были симулянты, пытающиеся симулировать наше заболевание. Однажды такой старший офицер, направленный в Чечено-Ингушскую АССР, не желая покидать Москву, вздумал симулировать… шизофрению! Мы его, конечно, легко разоблачили, но, так как дело было весьма серьезное, подключили профессора Валентина Федоровича Матвеева. Наш дорогой консультант сделал это, разоблачая симулянта, блестяще, просто артистически. Офицер «раскололся» и разрыдался, сказав, что боялся ехать на Кавказ, ибо его предшественника там убили и на вертеле зажарили. Мы не стали проверять, правду ли говорит офицер, и сделали ему запись, поставив конечно на SCH, как он «косил», а «фобический невроз». Этого было вполне достаточно, чтобы офицера оставили в Москве, не сняв погоны (перевели в ГАИ).
Мы, психиатры жили дружно, одной семьей с невропатологами, в том числе и с нашим «начальником». Кроме, конечно, Инны (Мальвины) Струковской. Она скоро, как я пришел в госпиталь, уволилась. И сделал это не Владимиров, а ее дядя, Главный терапевт МВД СССР, Владимир Алексеевич Помаскин. Я не знаю почему. Поговаривали, что Помаскина попросил лично Голубенко, а того Владимиров. Вряд ли, ни Анатолий Сергеевич, да и ни Владимир Всеволодович так действовать не стали бы (о коллеге Мальвины Владимировне Струковской ниже).